Данная статья является переводом статьи "An Orthodox approach to art", известного английского православного публициста Владимира Мосса:
https://www.orthodoxchristianbooks.com/articles/578/an-orthodox-approach-art/
Тем, кто, подобно писателю этой статьи, получил удовольствие и пользу от великих классиков мирового искусства и литературы, таких как Бах и Бетховен, Рембрандт, Шекспир и Достоевский, может показаться очевидным, что искусство и художественные способности вложены в человека Богом для того, чтобы приблизить его к Себе. В то же время, не менее очевидно, что огромная масса современной «культуры» не только не приближает никого к Богу, но фактически является орудием – очень мощным орудием – дьявола. Как понять этих антиподов художественного духа? При каких условиях искусство восходит к Богу и при каких – нисходит к дьяволу? Как и в какой степени христианин может принимать участие в культурной жизни своего времени?
Человек-художник
Бог являет Себя прежде всего как Творец – по словам Символа веры, «Творец» или «Поэт» (ποιητής) всего видимого и невидимого. Поэтому в известном смысле человек, будучи образом Божьим, также является поэтом, творцом и это творческое начало – не случайный или незначительный аспект его существа, не простой «талант», а по существу, образ Божий заложенный в него. И человек делает вещи видимые и невидимые. Видимые вещи — это дела его собственных рук и его собственные видимые действия. Невидимые вещи — это его внутренние мысли и чувства. Его цель – объединить все свое, видимое и невидимое, в одно гармоничное целое, которое будет прекрасным подобием его Создателя. Это значит с помощью Божией стать тем, что Церковь называет преподобным, в создание, «очень похожего» на своего Создателя, то есть в святого. Таким образом, человек есть произведение искусства, созданное Богом для того, чтобы отразить Себя Самого, но с тем отличием от «обычного» искусства, что Художник дал Своему творению долю в этом художественном произведении, давая ему возможность исправить ошибки, допущенные падением, чтобы сформировать из себя поистине прекрасное подобие Божие.
Образ и подобие не тождественны друг другу по мнению святых отцов. Образ Божий, согласно христианской мысли, есть разум и свобода воли человека, созданные по образу абсолютных Разума и Свободы Бога. Подобие Божие – это добродетельная жизнь, делающая нас подобными Богу в Его совершенной благости. Все мы имеем образ Божий, т. е. все мы свободны и разумны; но грех уничтожил в нас подобие Божие. Поэтому цель христианской жизни — восстановить первоначальное подобие. Этот процесс восстановления подобия сравнивают с восстановлением художником старого портрета, первоначальные черты которого затерлись грязью. Как пишет св. Григорий Нисский: «Подобно тому, как живописцы посредством определенных красок переносят человеческие образы на свои картины, накладывая на холст соответствующие оттенки, чтобы красоту оригинала можно было точно передать его подобию, так и наш Создатель, рисует портрет так, чтобы он напоминал Его собственную красоту, путем добавления добродетелей, как бы красками, тем самым показывая в нас Своё собственное владычество».
Вот почему молитва, главный путь христианина к обожению (богоподобию), называется «наукой из наук и искусством из искусств». Ибо, как пишет Тито Коллиандер, финский православный писатель, «Художник работает с глиной, красками, со словами или звуками; в меру мастерства он придает им содержание и красоту. Молящийся человек работает над своим сердцем, молитвой он преображает свою душу, наполняет ее духовным содержанием и красотой; совершенствуя самого себя, он благотворно влияет на других.».
Сами художники часто ощущали эту истину. Таким образом, когда В.Б. Йейтс писал в книге «Плавание в Византию»:
Собери мою душу
В искусстве вечности
Слово «искусство» было весьма уместно, поскольку поэт надеялся, что его душа будет обработана Богом таким образом, чтобы составить подлинно художественное приношение, пригодное для входа в вечность, нечто вроде византийской иконы...
Русский философ С. Л. Франк пишет: «Человек есть в одном отношении создание в том же смысле, как и весь остальной мир: как чисто природное существо он есть часть космоса, часть органической природы; во внутренней жизни человека этот факт находит выражение в области непроизвольных психических процессов, стремлений и влечений, слепого взаимодействия стихийных сил. Но как личность, как духовное существо и «образ Божий» человек отличается от всех других существ. В то время как все другие создания являются выражением и воплощением особых творческих идей Бога, человек — это существо, в котором и через которого Бог стремится выразить Свою собственную природу как Духа, Свою личность и Святость. Аналогия с художественным творчеством человека прояснит ситуацию.
«В поэзии (и в некоторой степени, по аналогии, в других искусствах) мы различаем эпические и лирические произведения, между намерением художника воплотить некоторую объективную идею, и его намерением выразить самого себя, выразить рассказать о своем внутреннем мире и как бы исповедоваться. Разница, конечно, лишь относительная. Творческая личность поэта невольно дает о себе знать в стиле «объективного» эпоса; с другой стороны, лирическое излияние есть не просто раскрытие внутренней жизни поэта, как она есть на самом деле, а художественное ее преображение и потому неизбежно содержит в себе элемент «объективизации». Однако с этой оговоркой разница между двумя видами поэзии сохраняется.
«Используя эту аналогию, мы можем сказать, что человек есть как бы «лирическое» творение Бога, в котором Он хочет «выразить» Себя, тогда как все остальное творение, хотя и невольно несет на себе отпечаток своего Творца, оно является выражением Божьих особых «объективных» идей, Его творческой воли по созданию сущностей, отличных от Него. Фундаментальным отличием является наличие (или отсутствие) личностного начала со всем, что с ним связано (т.е. самосознание, автономия и способность контролировать и направлять свои действия в соответствии с высшим принципом Добра или Святости…)»
Человек как произведение искусства подобен неоконченной симфонии. Все необходимые элементы или содержание присутствуют, заложены Богом при зачатии; но развитие и выяснение этого содержания в совершенной форме остается незавершенным – и Бог призывает нас завершить его. Без этого развития и завершения человек является мертворожденным эмбрионом. Но человек-художник работает над этим неоконченным материалом и доводит его до совершенства, до истинного подобия Божия, «в человека совершенного, в меру полного возраста Христова» (Ефесянам 4,13). Таким образом, человек как художник работает над собой как над произведением искусства, чтобы раскрыть гармонию, скрытую в первоначальном замысле Бога.
Мотивы художника
Почему художники творят? В общих чертах на этот вопрос есть три ответа: классический, романтический и порнографический. Классический ответ: «чтобы создать что-то красивое» — и, если художник религиозен, он добавит: «во славу Божию» (этими словами Бах подписывал все свои произведения). Романтический ответ: «чтобы выразить себя». Он вряд ли добавит: «во славу Божию», потому что совсем не очевидно, - религиозен он или нет, - как самовыражение будет способствовать прославлению Бога. Порнографический «художник» работает ради коммерческой выгоды и ничего более. Его цель – не создать прекрасное произведение или выразить себя, а вызвать у своей клиентуры определенные реакции – реакции, за которые они готовы ему платить.
Классический художник наименее эгоцентричен, меньше всего подвержен влиянию падших эмоций и целей и наиболее открыт действию благодати; именно поэтому произведения таких художников-классиков, как Бах и Гендель, рекомендовались отцами Оптиной пустыни людям, живущим в миру. Иначе дело обстоит с тем, кого мы можем условно назвать «художником-романтиком». Возникает вопрос: обречен ли художник-романтик выражать только свое падшее «я» или демонические силы, выражающиеся в его падшей природе? К сожалению, ответ должен быть таким: да, в той мере, в какой он придерживается романтической идеологии самовыражения. Ведь «Глупый не любит знания, а только бы выказать свой ум.» (Притчи 18:2) – художник-романтик заботится прежде всего о том, чтобы «выразить свое сердце». Некоторые художники-романтики, такие как поздний Бетховен или Брукнер, смогли «классизировать» свое творчество, сделав его способным прославлять Бога, а не самого художника; но они были исключениями. Ибо если художник честно выражает свою собственную природу, поскольку эта природа падшая, то он, несомненно, выразит ее падшесть. Как пишет митрополит Нью-Йоркский Анастасий (Грибановский): «Если хочешь глубже заглянуть в душу того или иного писателя, читай внимательнее его произведения. В них, как в зеркале, ясно отражается его собственный духовный характер. Своих героев он почти всегда создает по своему образу и подобию, часто влагая в их уста исповедь своего сердца». Но так как даже лучшие порывы падшего человека более или менее испорчены, то такая испорченность не может не быть не замечена чутким слушателем, зрителем или читателем.
Вот почему романтическое искусство гораздо лучше выражает зло во всех его формах, чем добро. «От избытка сердца говорят уста» – а сердце испорчено у человека с юности его, будучи «лукаво более всего». Как писал епископ Игнатий Брянчанинов, говоря о художниках-романтиках своего времени: «Люди, одаренные от природы талантом, не понимают, для чего им дан этот дар, и нет никого, кто мог бы им это объяснить. Зло в природе, и особенно в человеке, так замаскировано, что болезненное наслаждение им прельщает юношу, и он со всей теплотой сердца отдается лжи, скрытой за маской правды... Большинство талантов стремилось изобразить человеческое страсти экстравагантно, без ограничений. Зло во всех возможных вариациях изображается художниками всех искусств. Человеческий талант во всей своей силе и злосчастной красоте развился в изображении зла; в изображении добра он зачастую слабее, бледнее и в целом более натянутый…»
Тем не менее точное выражение своей внутренней жизни само по себе имеет моральную ценность, поскольку оно говорит правду о себе. Более того, процесс выражения эмоции в искусстве меняет его (искусство), «объективируя» и в каком-то смысле преображая его. Как сказал А.Н. Уилсон сказал о великом писателе Льве Толстом: «Только благодаря искусству литературы он смог постичь или придать форму зарождающемуся делу существования… Можно изучить в совершенстве невыносимый хаос и агонию жизни, а также ее неуправляемые удовольствия с их захватывающей необратимой историей. С помощью прозы можно было изменять весь процесс целиком».
Истину всегда следует чтить, даже если она является как бы «истиной низшего уровня».
Митрополит Анастасий пишет: «Слово имеет свою этику: последняя требует, чтобы оно было чистым, честным и целомудренным. Там, где это правило не соблюдается, где язык является игрушкой страстей или случайных настроений, где его покупают или продают или люди просто легкомысленно наслаждаются им, там начинается прелюбодеяние слова, т. е. измена его прямому назначению. и высокая цель». Но там, где правило соблюдается, отсюда следует, что словесное выражение даже своих падших эмоций имеет ценность, если оно сделано точно и честно, без всякой попытки приукрасить или прославить их.
Например: если я чувствую гнев, а затем пишу стихотворение о своем гневе, процесс попытки проанализировать и выразить свой гнев словами на самом деле меняет природу этого гнева, в определенном смысле овладевает или контролирует его. Как выразился Шекспир в 77 сонете:
Запечатлейте беглыми словами
Все, что не в силах память удержать.
Своих детей, давно забытых вами,
Когда-нибудь вы встретите опять.
**В этом смысле процесс художественного творчества немного похож на исповедание грехов. Только на исповеди мы не просто выражаем и контролируем свои грехи; исповедь – это не просто психотерапия. Мы также печалимся о них и осуждаем их пред Богом, чтобы Он мог разрушать их, чтобы изменять содержание нашей души.
Таким образом, из чего-то не имеющего моральной ценности можно создать хорошее, если не великое искусство. Объективируя эту “неморальность” и донося ее именно до своего зрителя, художник в определенной степени «вынимает жало» из “неморальности”. Именно в этом контексте мы можем видеть, как способность воображения, которая в аскетической жизни неизменно связана с обманом, может быть использована на службе истине. Шекспир описал этот процесс в «Сне в летнюю ночь» следующим образом:
Глаза поэта в чудном сие взирают
С небес на землю, на небо с земли;
И чуть воображенье даст возникнуть
Безвестным образам, перо поэта
Их воплощает и воздушным теням
Дарует и обитель, и названье.
Прежде чем воображение создаст свою работу, содержание ума художника «неизвестно». Но по мере того, как его работа возникает, ему становится известно и содержание его ума; теперь у него есть «форма», «местное жилище и имя». Таким образом, давая объективный, чувственный коррелят своим эмоциям, художник получает возможность познать их и судить о них… В этом парадокс хорошего искусства: создавая образы, которых нет в природе, оно ставит «зеркало природе», выражаясь словами Гамлета. Но такое хорошее, правдивое искусство может стать великим только в том случае, если падшее содержание искусства будет не только точно выражено, но и правильно оценено/осуждено, так что слушателю также передается отвращение к ней и стремление к чему-то высшему. Если это будет достигнуто, то материал перестанет быть базовым и работа станет подобна 50-му псалму Давида – не просто выражением эмоций, даже не психотерапией, но исповедью и покаянием.
Примером искусства, стремящегося к исповеди и покаянию, но не вполне достигающего этой цели, является 144-й сонет Шекспира:
На радость и печаль, по воле рока,
Два друга, две любви владеют мной:
Мужчина светлокудрый, светлоокий
И женщина, в чьих взорах мрак ночной.
Чтобы меня низвергнуть в ад кромешный,
Стремится демон ангела прельстить,
Увлечь его своей красою грешной
И в дьявола соблазном превратить.
Не знаю я, следя за их борьбою,
Кто победит, но доброго не жду.
Мои друзья - друзья между собою,
И я боюсь, что ангел мой в аду.
Но там ли он, - об этом знать я буду,
Когда извергнут будет он оттуда...
Художник здесь пытается оценить свои чувства к двум людям. Он признает падкость своих и их эмоций, поэтому описывает их в терминах ангелов и демонов, чистоты и гордости. И все же он не может точно оценить происходящее, и поэтому в сонете присутствует неясность. Это неясно для поэта, а значит, и для нас. Падшая страсть еще недостаточно освоена, чтобы создавать великое искусство.
Настоящий художник ищет правду о себе. Он подобен Эдипу Софокла:
Таков мой род - и мне не быть иным.
Я должен знать свое происхожденье.
Однако в поисках правды о себе истинный художник неизбежно, опять-таки подобно Эдипу, столкнется не только с глубоко тревожащими истинами о себе, но и с высшими силами, управляющими его природой и судьбой. Другими словами, последовательно преследуемая художественная истина ведет к религиозной истине. «В душе художника, — говорит святитель Варсонофий Оптинский, — всегда есть зачатки монашества, и чем выше художник, тем ярче горит в нем огонь религиозной мистики».
Мы видим этот прогресс у некоторых величайших художников. Таким образом, последняя пьеса Шекспира, «Буря», является также его самой религиозной, в которой он пытается «утопить» свое «столь мощное искусство» в гораздо более тонком, глубоком и законном искусстве Творца:
Но ныне собираюсь я отречься
От этой разрушительной науки.
Хочу лишь музыку небес призвать
Чтоб ею исцелить безумцев бедных,
А там - сломаю свой волшебный жезл
И схороню его в земле. А книги
Я утоплю на дне морской пучины,
Куда еще не опускался лот.
И самые последние слова, написанные им перед добровольным уходом, были слова о предельном бессилии «чистого» искусства и необходимости милости Божией:
И я не вправе ли сейчас
Ждать милосердия от вас?
Итак, я полон упованья,
Что добрые рукоплесканья
Моей ладьи ускорят бег.
Я слабый, грешный человек,
Не служат духи мне, как прежде.
И я взываю к вам в надежде,
Что вы услышите мольбу,
Решая здесь мою судьбу.
Мольба, душевное смиренье
Рождает в судьях снисхожденье.
Все грешны, все прощенья ждут.
Да будет милостив ваш суд.
Еще один пример успешного самовыражения – церковь Святого Августина.Признания. И все же сама редкость удачных «признаний» такого рода демонстрирует трудности и опасности жанра. Человек настолько глубоко привлечен даже к греху, который осуждает его разум, что публичное исповедание чужого греха, как бы честно оно ни анализировалось и ни осуждалось, может придать греху определенный «гламур» для некоторых из его слушателей. Так, когда Св. Августин описывал свои блудные падения, а затем свою знаменитую “молитву”: «Господи, сделай меня целомудренным – но не сейчас», у нас может возникнуть искушение посочувствовать ему в его падении – и, возможно, даже аплодировать его “молитве”… Ибо, как о. Сергей Свешников пишет: «Пастырь, который отдает этой пастве самое сокровенное, который открывает свое сердце и предлагает им свою исповедь, ведет опасную игру с обоюдоострым мечом: его либо втопчут в грязь на пороге своего храма, или им будут восхищаться и святить… Может быть, трагедия святого Августина состоит в том, что последовавшие за ним поколения западных христиан приняли некоторые симптомы его болезни за этапы духовного восхождения?»