Глава 75
Никита смотрит на меня и отвечает:
– Она в палате интенсивной терапии для недоношенных детей. Её длина 45 см, вес 1950 граммов.
– Отвезите меня к ней.
Гранин и Береговой переглядываются в нерешительности.
– Я имею право видеть своего ребёнка, – настаиваю, повышая голос, хотя даётся это с трудом из-за общей слабости.
Главврач пожимает плечами.
– Решайте сами, – говорит, махнув рукой, и уходит.
В палате без него даже дышать становится легче.
– Данила, пожалуйста, помоги, – прошу коллегу.
– Конечно, Элли, – через несколько секунд раздумий соглашается он, вызывает медсестру, и вместе они катят меня к палате. – Дальше надо самой, ты знаешь правила.
– Конечно.
Береговой помогает мне встать на ноги. Держась за его руку, захожу внутрь. Никогда прежде здесь не была. Палата, наполненная сложным электронным оборудованием, где приглушённый свет и тишина, напоминает чистилище. Сюда попадают только недоношенные новорождённые. Здесь решается их судьба. Или отправляются дальше к своим мамочкам, или в морг. Третьего не дано. Стараясь не расплакаться от волнения, ищу глазами свою малышку.
Нас встречает Людмила Владимировна. Она кивает, и Данила уходит. Мы остаёмся вдвоём, Барченкова поддерживает меня и ведёт к одному из кювезов. Но слёзы не сдержать, когда вижу крошечное тельце, опутанное трубками и проводами.
– Ну что вы, – неонатолог гладит меня по спине, успокаивая. – Всё будет хорошо, мы стараемся. Состояние вашей дочери стабильное.
– Какие анализы вы ей назначили?
– Полный курс на случай инфекции, – отвечает коллега.
– Нет, я должна точно знать, что вы назначили, какие анализы, какие антибиотики.
Барченкова вздыхает. Вижу по глазам: она понимает, что мой интерес не праздный. И не совсем профессиональный, поскольку здесь малышкой занимаются опытные люди. Он вызван моим желанием получить максимум информации и тем самым успокоиться. Потому Людмила Владимировна приносит мне стул, усаживает, лишь потом отвечает.
– Эллина Родионовна, сердцебиение у вашей дочери 170. Пульс при 100% кислороде 91. Мы сделали рентген грудной клетки, взяли анализ крови, отослали в лабораторию мочу и взятую через трахею жидкость в лёгких. И спинномозговую жидкость. У неё гипотонический синдром, кровяное давление 30 на 18, – и далее неонатолог рассказывает, какие препараты назначила моей дочери. Список в пределах десяти.
Я молча слушаю.
– Мы надеемся нормализовать кровяное давление, – сообщает Барченкова дальше. – Но важно другое.
Она делает паузу, я перевожу на неё взгляд.
– Вы должны узнать, что в настоящий момент состояние девочки стабильно. Но… она серьёзно больна. Возможно, у неё острая инфекция крови. Мы не уверены, что её лёгкие смогут обеспечивать организм кислородом. К сожалению, можем только ждать и наблюдать реакцию на назначенное лечение. Посмотрим, что будет через час. Тогда и поговорим. Как зовут вашу дочь, Эллина Родионовна?
Я задумчиво смотрю на малышку и не сразу понимаю суть вопроса. Вскоре он доходит до меня, и отвечаю:
– Пока никак. Я не успела подумать об этом.
Тяжело вздыхаю. Выхожу из палаты, где меня ждёт Данила. Помогает вернуться.
– Сочувствую, Бэмби, – говорит он.
– Рентген грудной клетки показал диффузную инфильтрацию, анализ лёгочной жидкости – наличие бактерий, – сообщаю ему. У неё пневмония, сепсис, недоразвитие лёгких, нарушение дыхательных функций. Чтобы раскрыть лёгкие, ей дают липопротеиновую смесь, – перечисляю так, словно речь идёт не о моей родной дочери, а о чужом ребёнке.
Береговой молча слушает. Лишь когда замолкают, говорит сочувственно:
– Я надеюсь, Элли, что всё обойдётся.
***
Проходит два часа. Не выдержав, я снова иду к доктору Барченковой.
– Подождём ещё немного. Но, боюсь, терапия не подействовала, – сообщает она. – Малышке требуется стопроцентный кислород под высоким давлением.
– Ясно, – выдыхаю я. – Так что может с ней произойти?
Людмила Владимировна коротко улыбается.
– Все родители хотят знать, что может случиться, – её лицо после этих слов становится серьёзным. – Увы. Нет никаких гарантий.
– Я недавно проходила стажировку в детской кардиологии. Знаю хирургию. Но не очень разбираюсь в симптоматике новорождённых.
– Вы имеете в виду ретинопатию, поражение сетчатой оболочки глазного яблока? – спрашивает Барченкова.
– Да, но сейчас её зрение не самое главное. Гораздо важнее интравентрикулярное кровотечение, перивентрикулярная лейкомаляция, некротический энтероколит, а через несколько недель – бронхопульмональная дисплазия, верно? – спрашивает Людмила Владимировна.
Бросаю на неё недовольный взгляд. Она решила мне тут лекцию устроить? Но вижу весёлые искорки в глазах коллеги.
– Эллина Родионовна, – говорит она с улыбкой. – Ну что вы так беспокоитесь, честное слово? То есть я понимаю ваши чувства, вы стали мамочкой. Но давайте мы, акушеры-гинекологи и неонатологи, будем делать свою работу сами? Что проку, если станете погружаться в нашу терминологию? Ни вам, ни малышке легче от этого не станет.
Я вздыхаю.
– Вы правы… Простите. Но… что же делать?
– Давление воздуха наносит вред лёгким. Я хочу перевести её на осциллирующую вентиляцию. И будем ждать, – говорит Барченкова снова серьёзно. – Дело не в худшем или лучшем решении. Возможно, выход только один. Дети могут реагировать на оксид азота. Он может улучшить восприимчивость к кислороду.
– У рождённых вовремя, – замечаю я.
– Верно. Для недоношенных влияние этого процесса пока недостаточно изучено. Но уже сейчас есть данные, что оксид азота улучшает дыхание в более чем половине случаев. У половины детей развилось мозговое кровотечение. Возможно, причина не в газе.
– Мозговое кровотечение… Господи, – выговариваю я, снова ощутив, как набегает желание расплакаться.
– Есть риск неполноценности и церебрального паралича, – говорит неонатолог.
– Да, но если продолжать наше лечение, разовьётся хроническая болезнь лёгких, – замечаю я, стараясь подавить свои эмоции.
– Да, и повреждение мозга, если уровень кислорода упадёт.
– Непростой выбор. Как мне принять решение?
– Эллина Родионовна, я каждый день слышу этот вопрос от родителей, но не могу ответить. Простите, мне надо идти.
Возвращаюсь в палату и отправляю Даниле и Маше сообщение, чтобы пришли. Хочу посоветоваться с ними. Знаю, оба – ни педиатры, ни акушеры. Но всё-таки врачи, и может быть получится по поговорке «одна голова хорошо, три – лучше». Мои верные друзья прибегают буквально через десять минут, хотя прекрасно понимаю, каково это – сорваться во время смены. Да не где-нибудь, а из отделения неотложной помощи.
– Я поговорила с доктором Барченковой, – рассказываю ребятам. – Она предложила другое лечение, и мне надо с вами посоветоваться. Метод очень рискованный, попытаюсь объяснить чем, а потом вы поможете мне принять решение.
Оба кивают. Рассказываю, и оба мне в один голос говорят, что лучше попробовать, чем не делать ничего. Соглашаюсь.
***
Вечером снова иду в палату интенсивной терапии и обнаруживаю, что мою девочку отключили от ИВЛ.
– Что случилось? – спрашиваю Барченкову.
– Её состояние стабилизировалось, мы можем перевести её на респиратор.
– И?
– Ультразвук не показал кровотечения или расширения желудочков. А компьютерная томография – перивентрикулярной лейкомаляции. Это говорит о том, что структура мозга в норме.
– Слава Богу, – выдыхаю облегчённо. – Значит, скорее всего, не будет проблем с развитием и нарушений?
– Могут возникнуть проблемы, связанные с гипоксией. Ещё в утробе девочке не хватало кислорода, так что есть опасность повреждения мозга, – говорит Людмила Владимировна.
Час от часу не легче! Да когда же это закончится!
– Возможно, ребёнок будет здрав, но… есть вероятность, что возникнут проблемы с развитием и трудности с обучением, – добавляет неонатолог.
Мне хочется взвыть от отчаяния. Из последних сил держу себя в руках.
– И какова эта вероятность? – спрашиваю коллегу.
– Дети, родившиеся на 33-й неделе, в 98 случаях из 100 нормальные. Если не было осложнений.
– А если осложнения были?
– У вашей девочки при рождении были серьёзные осложнения, – говорит Барченкова. – Никто не сможет дать точную цифру. Медицина неточная наука. Но у детей отличная сопротивляемость. Будущее покажет.