Отец, утопая в заботах и хлопотах, редко брал в руки гармонь, а ныне в кои-то веки дорвался: играл и пел, глуша похмельные муки песней, и томила отца одна кручинушка: когда же, дышло ей в рот, откроется треклятая винная лавка, где бы взять четушечку и поправить дурную башку. Иначе же пропадёшь, словно ямщик в степи метельной…
– Вся душа-а-а д-моя пыла-а-ает, вся душа-а д-моя гори-ит... – лихо пропел отец, а мать, перемывая посуду на кухне, согласно кивала головой:
– Чо верно, то верно, горит душа твоя, винопивец. Да зашлась бы синем полымем, до пепла прогорела бы и раздулась ветром...
Отец после игривых переборов, вдруг затеял иную песню:
Дайте в руки мне гармонь,
Золотые планки!
Парень девушку домой,
Провожал с гулянки.
– Н-но, ишо не чище, – покосилась мать в горницу да вдруг, словно помянув девьи лета, улыбнулась, и коль губы, скорбно поджатые, не привадились часто казать улыбку, то и улыбка – редкий гостинец, будто на лице после ночного сумрака заалела утренняя зоря. Ваня глянул и, вроде, не признал мать …словно отвернулся, а мать подменили… столь помолодела, разгладилась лицом, узрев повеселевшими глазами песенные дали.
Вы читаете продолжение. Начало здесь
Парнишка вновь притулился к материному боку, вновь стал пытать про нынешний Покров Божией Матери, но гармошку не покрыл слабым голосом, лишь набухла изба гомоном, словно пылью. Материна улыбка быстро угасла; и, протяжно выдохнув остатнюю моченьку, мать осела на лавку и пожаловалась в туманное окно:
– Как сдурели оба, и помереть-то спокойно не дадут…
Вытерла вспотевшее лицо подолом запана и, бездумно глядя на сына, успокоила на коленях, короткие, мелко посечённые морщинами, тёмные ладони, хотя шишкастые пальцы сами по себе нервно вздрагивали, словно выброшенные на берег, засыпающие окуньки.
Покровская праздничная стряпня, какую завела в охотку, с потаённым торжеством славя Божию Мать, теперь же мало радовала; да и какая радость, когда по хозяйству колотишься, как рыба об лёд, а в окошко поглядываешь: не бредёт ли папаша на рогах, пьяней вина, не ведут ли под руки доброхоты, а потом смекаешь, куда бежать, коли зашумит.
– Опе-еть день начался, – мать согласно и обречённо помотала головой, словно шею натёрло невидимое ярмо. – Ишачь, ишачь, ни выходных, ни проходных... Вон мазай, – эдак мать обзывала отца, а порой и сына, – два дня гулял, а теперичи гармошку мает…
Ваня вновь затеребил чёрный материн запан, повязанный поверх линялого платья:
– Мама, Зима на Покров землю снегом покроет, а когда? Ночью?
– Ой, отвяжись худая жизнь, привяжись хорошая…
Наслушался Ваня за короткий век от матери и старшей сестры: отвяжись да отчепись, отчего в малые лета ему думалось, что его имя Отвяжись либо Отчепись.
– Тебе чо, тяжело сказать?!
– Не досуг мне с тобой рассусоливать. Без тебя забот полон рот. Чай попьёшь, вывози навоз в огород. Отец уже ворчит…
Парнишка отчалил от матери, сел на лавку и зло насупился.
– Кого губы-то надул?! Ишь губан какой, ничо не скажи, ишо и волком на мя зырит…
Не хотят они домой,
Ноги молодые...
Ой, гармонь моя, гармонь, —
Планки золотые!
– пел отец, и мать крикнула в горницу:
– Да перестань ты, идол!.. Всю плешь переел со своей тальянкой. Заведёт, как Филя-дурачок, Царствие Небесное, дак тот хошь вином губы не марал.
Гармошка обиженно всхлипнула, замолкла, и мать, отмахнувшись от сына, опять пошла приступом на отца:
– Ты, Петро, выгулялся, сходи утепли дверь в стайку.
– Погоди…
– Куда годить-то, куда годить?! Снег уж собрался, завтра запуржит, а в стайке ветер свищет!..
– Пускай Ванька пойдёт да сперва назём выбросит, а то наростили под крышу, корове не пролезть. Хва ему лодыря гонять...
– И чо понапрасну на парня грешишь?! Кого нарастили?! Кажин день да через день чистит стайку. Нарастили… Сам-то когда в стайку заглядывал? Уж молчал бы… Ох, совсем ты, мазаюшко, от дому отбился, ни об чём душа не болит.
Мать, осмелев при отце, страдающем с похмелья, мстила за его вчерашний пьяный «концерт», когда отец сулился и грозился бросить ее, тёмную, как безлунная, зимняя ночь.
– Душа, говоришь, не болит?! Ишо как болит, и башка трещит по швам… Дай-ка, мать, на четушку, башку поправить…
– У нас шаром покати, у ребятишек ни путной одёжи, ни путной обужи, а он работой попустился, да ишо на четушку просит… Чаем отпивайся, да и хва прохлаждаться…
Отец вышел из горницы и, выгибаясь в зевоте долгим, сухим телом, запустив руку за ворот нательной рубахи, поскрёб запавшую грудь. Зачерпнул воды из бочки и долго пил, клацая зубами по ковшику, знобко передёргивая острыми плечами. Потом шумно втянул крупным, хрящеватым носом хлебный дух, от чего глаза на минуту осмыслились, потеплели, но тут же, тиснув ладонью грудь, где, похоже, загнанно металось тоскующее по рюмке, больное сердце, пожаловался:
– Ой, Аксинья, ой, мать, помираю, однако… Дай-ка на четушку, да я сбегаю. Степной-то магазин, поди, уже открылся… Худо мне, мать... Погода ишо крутит, мутит. Опять заморочало, к снегу, кажись... А уж после обеда возьмусьза стайку. На крыше корье[1] пропало, обвалилось, придётся толь добывать да перекрывать. Наш варнак наведёт братву, и носятся по крыше, – отец коротко и стыло полоснул взглядом по сыну. – Ишь, холеры, чо удумали – по крыше бегать… Дай, мать, на четушку, да я ходом сбегаю. Вернусь, и Покров отметим… А может, вчера заначила, дак и в лавку не бежать? [1] Издревле и до середины прошлого века мужики крыли коровьи и козьи стайки лиственничным корьём.
– Ладно, – мать отчаянно махнула рукой, – за стол сядем, налью. Вчера гляжу: не лезет, из ушей плещет, а нет, надо ишо пить. Потом и вовсе за столом уснул, тут я полбутылки призаначила, припрятала…
* * *
Отец ушёл в горницу, заиграл «Амурские волны», а мать, вдруг вспомнив, пристыдила сына:
– Ты пошто, обалдень, от телогрейки-то отказался и от катанков?! Ты пошто не записался?! Все в школе записывались, а он, мазай, просидел, промолчал, вроде воды в рот набрал…
– Кто, все-то?! – взвился Ваня и, оправдываясь, помянул дружков, что жили по-соседству. – Кольча не записался, Вовча не записался…
– Ты, дурень, за кем гоняшься-то?! У Кольчи папаша – бухгалтер, у Вовчи отец – завскладом в сельпо, и мать торгует. У их лишь птичьего молока не водится… Ишь богач выискался, катанки ему не нужны. А зимой босиком в школу повалишь... Прошлу зиму все катанки испурхал конёчками, подошвы не пришьёшь. Ноне увижу, вместе с конёчками выброшу, вот и весь мой сказ. Дались тебе эти конёчки…
– Ага, все катаются на коньках, а я чо рыжий?!
– Рыжий ли, буланый ли, а будешь в старых форсить. А там уж заплата на заплате… Ишь гордый, руку не поднял… Сперва научись нос выколачивать об угол, а потом гордись. Рукавом возишь, замаялась стирать… И чо было руку не поднять? Дружок твой Пашка Сёмкин не такая безтолочь, как ты, и на катанки записался, и на телогрейку, да, говорят, ему и шапку посулили. Теперь и в ус не дует, а ты, мазаюшко, босиком по снегу повалишь либо в ичигах[2]… [2] Ичиги – обувь с высокими голенищами из сыромятной кожи, которую носили зимой охотники, рыбаки, а селе старики и старухи.
Ваня вспомнил: прошлой осенью отец еще катанки не подшил, а вдруг выпал снег, приморозило, и мать силком напялила ему ичижонки на вязанные чулки; а коль парнишка с рёвом упирался, то мать за ухо вела его по селу до самой школы. Встречные мужики скалили зубы, старухи на лавочках слезливо вздыхали; а в школе парнишка сидел, как привязанный, пряча ноги под парту и на переменах в коридор не казался.
Потом грозил матери, что из дома убежит, если напялит ему ичиги, и отец пожалел малого – с горем пополам подшил изношенные катанки; а нынче уже и подошву не прилепишь – не катанки, труха.
Помянув прошлогодний позор с ичигами, малый заплакал, и сквозь слёзы:
– Не пойду в школу в ичигах…
– В ичигах не хочешь, босиком в школу повалишь…
– Убегу из дома…
– И в чём убежишь, ежли все обутки уханькал?! Ты вот чо, друг ситцевый, корову на озеро сгоняешь, стайку почистишь, с пилорамы щепок привезёшь, и – прямиком к училке…
Вообразив, сколь работушки взвалила мать на его плечи, парнишка захныкал:
– А когда с ребятами поиграю?
– Наиграешься, день долгий… – мать запаном выжала ему мокрый нос, отчего кончик малиново зацвёл, и продолжила. – Скажи училке: мол запишите на катанки и на телогрейку с шапкой. Не бойся, не укусит…
– Не пойду к училке, не пойду!.. – Ваня опять залился слезами, но мать обречённо уверила:
– За ухо отведу… Как миленький, рысью побежишь.
Продолжение здесь Начало здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Байбородин Анатолий
Другие рассказы автора здесь, и здесь, и здесь, и здесь, и здесь