На другой день, как только Надя ушла на работу, Владимиру неожиданно позвонил Дмитрий, как чувствовал её уход. Звонил он в последние месяцы редко, лишь когда наскоком приезжал в Москву из Калужской области, и всякий раз в дежурном режиме: коротко спросит о жизни, ещё короче расскажет о себе. На том и расставались до следующих звонков. А в этот раз разговорился — не остановишь. И всё-то ему интересно, всё хочет знать — так и лезет в душу. Только непонятно: с чего бы?! Договорились до того, что собрался в гости приехать. Признаваясь самому себе, Владимиру не хотелось в этот день никого видеть, но как откажешь брату. Приезжай, если уж такое желание появилось.
Так прямо и сказал:
— Жду. Картошку жарить?
— Жарь!
От Беляево, где жил Дмитрий, до станции «Шаболовская» прямая линия метро. Так что брат не заставил себя ждать. Не прошло и часа, а он уж стоял на пороге с пакетом в руках, а в пакете бутылка и круг колбасы. И, главное, с улыбкой на лице, чего давно не наблюдалось. Все последние месяцы был мухортый, себе на уме. А тут разговорился, как только вошёл в квартиру. Ну а если вошёл, значит, проходи к столу, на котором к этому времени Владимир успел собрать закуску, в основном ту, что привёз из Кинешмы: соленые огурцы, помидоры, грибы. Нарезал сыру, ветчины и, хотя пива не было, выложил леща. В общем, стол — загляденье. Долго можно гулять.
Вы читаете окончание. Начало здесь
Когда сели и выпили, то Дмитрий, толком и закусить-то не успев, сразу спросил тем утвердительным тоном, каким спрашивают, надеясь услышать только нужный ответ:
— Видал, что творилось-то в Москве!
— Когда не на работе, то телевизор смотрю — деваться некуда.
— В телевизор всё глазеешь! Нет бы пойти, поддержать наших!
Владимир при слове «наших» не знал, как ответить, не до конца понимая, кого всё-таки брат считает «своими», хотя и догадывался. Поэтому ответил уклончиво:
— Ходи не ходи — от простых смертных всё равно ничего не зависит.
— Зависит, ещё как зависит, — покраснел, даже побагровел Дмитрий от такого «равнодушия» старшего брата. — Если бы не наша поддержка, то вряд ли Ельцин осмелился стрелять из танков… А так — шарахнули, и дело в шляпе. Сразу руки вверх, как тараканы побежали из Белого дома!
— Ты так говоришь, словно был там?!
— Представь, был!
— С автоматом, что ли?
— Зачем с автоматом… Морально армию поддерживал… На мосту с друзьями стоял, можно сказать, под пулями…
«Значит, это я по тебе мечтал из автомата садануть, — подумал Владимир, вспомнив свое желание, которое так и вилось в голове в день штурма, когда лавочники толпами собрались на Калининском мосту и около него, лягушачьей икрой липли на крышах ближайших зданий, — значит, и ты был среди них, милок. Справедливости захотел!» Вслух же Владимир ничего поперёк не сказал, решил поиграть в словесные кошки-мышки, пощупать его настроение. Даже развеселился в душе от своей придумки. Поэтому спросил с едва скрываемой издёвкой:
— А не опасно было на мосту-то глазеть? Вдруг свои покосили бы или из Белого дома саданули, злость бы сорвали?!
— Конечно, опасно, если рядом стреляют. Да только когда такое творится на твоих глазах, об опасности не думаешь. Да и безоружные мы были. Как можно в безоружных стрелять?!
— А в Останкине «дзержинцы» стреляли, людей положили! Это что, нормально?!
— Там другая ситуация… Зато теперь от души отлегло!
— Какая тебе радость от того. Ведь сколько людей-то погибло?
— Людей, конечно, жалко, но без этого нельзя. Это ж война была. Пусть маленькая, но настоящая гражданская война… А теперь можно смело сказать, что рынок в Коньково не закроют, а то его собирались первым распотрошить.
— А кто бы его закрыл? И вообще, тебя-то какая забота гложет от всего этого?
— Такая вот… Моя Тоня на рынке стоит, а слухи ходили, что если бы те вернулись к власти, всё позакрывали, ни одного вещевого рынка не оставили, ни одной палатки. В общем, всё как прежде стало бы.
Владимир хотел сказать, что и при прежней власти было не всё уж плохо, и жаль, что у Горбачёва не хватило ума или желания избавиться от негатива, оставить лучшее и двигаться вперёд… Но не сказал. Зачем, если брата всё равно не убедить, а разжигать вражду из-за этого не хотелось. Тем более, если брать по большому счёту, что вся эта политика от них не зависела. Создавалась она где-то там, в заоблачных политических высотах, и не дело простых смертных забивать этим головы. И только поэтому он предложил, не желая разжигать страсти:
— Давай-ка выпьем, а то мы всё о политике да о политике… Надоело.
— Наливай! — согласился Дмитрий.
Когда выпили, Владимир, желая сменить тему разговора, от которого не предвиделось никакой пользы, спросил:
— Как дела с домом?
Дмитрий сразу оживился, сменил выражение лица.
— Стены сложил, балки и перерубы поставил, на днях крышу накину, — сказал он гордо.
— Быстро работаешь. Помогал кто-нибудь?
— И помогали, и сам вкалывал всё лето. Но теперь легче будет: рамы поставлю, печку сложу и можно зимой потихоньку отделкой заниматься.
— С печником-то договорился?
— Сам обойдусь. Пусть сложу не так быстро, зато качественно, а то сейчас печников хороших не осталось, а какие есть — пьяницы. Им только подноси.
— Что сказать — молодец, — похвалил Владимир, и вполне искренне: что уж было в брате, то было, — этого не отнять. Он всю жизнь так: всегда доходил своим умом, всё по-своему делал, и ведь получалось!
Похвалив брата, Владимир будто себя похвалил, сразу забылись «политические» разногласия, о которых и говорить-то сейчас не стоило. Ведь не так уж часто встречаются, чтобы переводить время на пустые слова. И всё же, всё же… Настраивая себя на миролюбие, Владимир понимал, что в душе, в самом её потаённом уголке схоронилась и живёт обида на брата, и она, пусть и необъяснимо малая, не позволяла до конца проникнуться к брату родственной нежностью, постоянно выстраивала невидимую, но колючую преграду. Владимир чувствовал, что брат, хотя и не показывал особенно вида, это тоже понимает. Может, поэтому не стал засиживаться. Спросив о Князеве, о доме и усадьбе, так и не допив бутылку, он собрался уходить. Владимир попытался задержать, но, видно, делал это не очень настойчиво, — вся душа противилась настойчивости, — потому что видел и понимал, что брат приехал уколоть, лишний раз напомнить о «своей» победе у Белого дома. «Пусть будет сегодня по-твоему», — подумал Владимир и порадовался за себя, что промолчал о своём участии в недавних событиях, не стал разжигать костёр семейной гражданской войны. Ведь ныне Дмитрию ничего не докажешь, тем более, когда его жизнь находилась на подъёме и сам он, по его понятиям, видимо, был подобен соколу, парившему над неуклюжими жертвами. И всё-таки Владимир попытался задержать брата, потому что недопитая бутылка — это будто подковырка, лёгкая пощечина, указывающая на некое моральное превосходство, и чтобы сгладить неловкость ситуации, по-братски — тепло и искренне — предложил:
— Давай-ка, Дим, на посошок хряпнем! Всё равно ведь без машины прибыл!
— Нет, не могу, — для вида посмотрев на часы, отказался Дмитрий. — Надо в Коньково заехать, помочь Тоне собрать товар.
— Ну, смотри, — развёл руками Владимир, — в следующий раз допьём… А пока, — он вернулся в комнату, заглянул на балкон, — возьми банку лисичек и леща — всё с Волги.
— Спасибо, — принял Дмитрий подарок и пригласил: — Сам-то приехал бы как-нибудь: посмотрел на дом, может, помог бы чем.
— Рад бы, да некогда: работа продыху не даёт. Только успеваю баранку крутить.
Исполнив своеобразный ритуал из взаимных приглашений, расстались они всё-таки холодно, как чужие или малознакомые люди. Закрыв за братом дверь, Владимир подумал о нём с горькой усмешкой: «Чего приезжал, чего хотел доказать?!»
***
Эта усмешка жила в душе несколько дней и забылась, когда позвонила жена Василия.
— Василий нашёлся, — сказала она, как показалось Савину, радостно, и он воодушевился.
— Где он? — спросил Савин, готовый тотчас сорваться и ехать к другу.
— В морге шестьдесят седьмой больницы, на Хорошёвке… — «Ехал в Останкино, а оказался в другой стороне! — удивлённо подумал Савин. — Или уж столько накосили, что в ближайших больницах мест не нашлось?!» — Завтра похороны, — продолжала говорить Валентина. — Если есть желание, приходите проводить Василия в последний путь. Сбор в десять часов у морга.
— Чем могу помочь? — спросил Савин, сразу сникнув от горького сообщения.
— Ничего не надо… Сами приходите. Вы ведь друзьями были…
— Обязательно приду, — отозвался Савин и не знал, о чём ещё говорить в этот момент с несчастной женщиной.
Попрощавшись, он положил трубку и почувствовал, что по всему телу волнами ходит мелкая дрожь и сердце почему-то защемило ни с того ни с сего.
— Ты же завтра работаешь! — напомнила Надежда, к этому моменту вернувшаяся домой и, видимо, слышавшая телефонный разговор.
Владимир хотел обидеться, даже огрызнуться на её излишнюю заботу, но вместо ворчания поблагодарил, зная, что если обидится, то ругани не избежать:
— Спасибо, что напомнила — надо на работу позвонить, предупредить, что выйду после обеда.
И Надежде ничего не оставалось, как промолчать.
Савин же сразу позвонил дежурному механику, объяснил ситуацию и попросил сделать пометку в журнале.
— Гуляешь, что ли? — полюбопытствовал Николай Михайлович, всё ещё работающий пенсионер из старых таксистов.
— Какой там «гуляешь»… Завтра поеду Барсукова хоронить… Может, кто из ребят пожелает?! Если найдутся таковые, скажи, что сбор в шестьдесят седьмой больнице в десять.
— Погоди. Это какой Барсуков-то? Наш, которого в Останкине застрелили?
— Наш, наш… — не стал Савин разъяснять подробности.
— Вряд ли кто поедет. Он проработал-то всего ничего. Сейчас никому ни до кого дела нет.
— Ну, ладно, — не стал настаивать Владимир, — запиши меня в журнал, не забудь…
— Всё понял.
От разговора с механиком, от его бесполезного любопытства на душе сделалось так гадко, что Савин даже пожалел, что начал теребить старого человека, которому — вот уж действительно — самому до себя. Хотя нет: из-за бабьего любопытства спросил, удостоверился, что тот ли самый этот Барсуков, как будто мёртвого можно поблагодарить за его смерть или, наоборот, поругать, в зависимости от должности или заслуг. Ему-то теперь всё равно, а вот мы все как на ладони: сразу видно кто есть кто.
Утром, отведя дочку в ясли, Савин сразу же, хотя было и рановато, поехал на Хорошёвку: лучше спокойнее подождать, чем потом догонять, к тому же и догонять-то не знал где, потому что вчера не спросил, на каком кладбище будут хоронить Василия. У метро купил гвоздик, и когда добрался до морга, то около здания с подветренной стороны увидел Николая Михайловича, прятавшегося от колючего ветра. Хотя ветер и был пронизывающим, но у Владимира потеплело на душе, когда заметил сутулого, с посиневшим носом механика. Одет он был в выцветшую коротковатую нейлоновую курточку, помятую кепку и такие же брюки (видимо, ночью поспал в каптёрке), но ведь не на свадьбу приехал. И не одежда механика привлекла внимание Савина, а сам он, не поленившийся после ночного дежурства приехать на похороны, пусть и не товарища, а человека, годившегося ему в сыновья, но с которым работал, которого знал. «Вот она, старая шофёрская закалка! — гордо подумал Савин о Михалыче. — У нынешних гнилых водил такой нет!»
Владимир хотя и предполагал, что народу соберётся немного, но время шло, а они продолжали оставаться вдвоём, мерзнуть на ветру. И только когда подошёл похоронный автобус, они, узнав за кем автобус прибыл, прошли в салон, показавшийся душным после улицы. Взъерошенный водитель невозмутимо начал читать газету, а потом принялся дремать. Когда же часы показали ровно десять, он встрепенулся, спросил:
— Вы одни, что ли, поедете?
— Почему же одни… — поспешил заверить водителя Михалыч, словно стеснялся малолюдности провожавших. — Сейчас наши подойдут!
— А вон и они! — обрадовал Савин, когда увидел Валентину с сынишкой и шесть или семь её родственников, и подумал: «Не густо».
Валентина отправилась в здание морга, двое женщин и мальчишка вошли в автобус, а мужчины закурили. К ним вышел Михалыч, тоже закурил и о чём-то сразу заговорил. Савин, хотя и не курил, но оставаться, находясь в напряжённом молчании среди незнакомых женщин, не смог и тоже присоединился к курившим.
— Зазря голову сложил! — сказал, словно пожаловался, пожилой высокий мужик, одетый просто, но в шляпе, имея в виду Василия. — Было бы из-за кого. А то они сейчас жируют, а он в ящике… Чего, спрашивается, добился!
— Жируют те, кто победил, — поправил другой мужчина — худой и в очёчках, по виду интеллигент. — А кто проиграл, те понесут наказание, в Лефортово просто так не сажают…
— Это уж как посмотреть, — не сдавался тот, что в шляпе.
Спор мог бы длиться до бесконечности, но тут встрял в разговор Михалыч:
— Все у-р-ды, — прямо сказал он, — а из-за них молодые ребята гибнут! — И плюнул, растёр плевок по асфальту.
Разговор прервался неловким молчанием, какое обычно бывает в кругу малознакомых людей, но тут в дверях показалась Валентина, позвала:
— Идите, сейчас вынесут…
Женщины с мальчиком вышли из автобуса, водитель подогнал его задней дверью к широкому выходу. Уступая друг другу дорогу, все зашли в здание, оказались в небольшом зальчике, пропитанном запахом хлороформа и воска, застыли у гроба с телом Василия. Сынишка сперва удивлённо смотрел на неживого отца, и было видно, как глаза его набухают слёзами, он их пытался сдерживать, косился на мать, на собравшихся людей, стесняясь своей слабости, а потом, отбросив стеснение, тоненько заплакал, зарыдал, по-настоящему заревела и Валентина; её поддержали женщины, а мужчины лишь нахмурились, сжали губы и неподвижными глазами уставились на Василия. Владимиру в этот момент не верилось, что он мёртвый, казалось, что вот-вот поднимется и спросит: «А вы-то здесь зачем?!»
Молчание и всхлипывания бесконечно продолжаться не могли, и высокий мужчина сказал, как скомандовал:
— Ну, хватит… На кладбище простимся… Понесли! — И подошёл к гробу.
Ему помог Владимир. Вдвоём они установили гроб в автобусе, женщины положили венки. Когда собрались ехать, Михалыч отозвал Савина в сторонку, сказал:
— Володь, извинись за меня перед людьми, но я всё-таки не поеду, тяжело мне после ночи. Не обессудь. Вот пятьдесят тысяч, передай от меня вдове. Сгодятся.
— Всё понял, Николай Михайлович. Спасибо. Ты просто молодец!
— Да ладно уж… Езжайте… Пухом ему земля…
Когда прибыли на Щербинское кладбище и добрались до развёрстых могил, ряды которых заранее копались трактором, копались неглубоко, не более метра в глубину, то Савин, вспомнив слова механика, горько усмехнулся в душе: «Не дай бог лежать в такой “пуховой” земле, наполовину в воде!»
Всё, что было потом, не раз бывало в жизни Владимира. Уж сколько он похоронил на своём, пока не особо долгом веку людей, и ведь все они давно обрели покой, освободились от суеты и забот, и ничегошеньки им более не надо. А ведь все, как и ныне живущие, когда-то радовались и страдали, мечтали и разочаровывались, боролись за правду и лгали, юлили даже перед собственной совестью и каялись и заново познавали все те чувства, с какими, казалось бы, давно отлюбили и отстрадали. И только здесь, на кладбище, по-настоящему понимаешь собственную суету, суету окружающих в жизни людей, пусть это подчас и самые близкие люди, но за них-то как раз и бывает особенно обидно. Так что, как ни горько посещать кладбища, особенно в дни похорон, такие посещения не проходят даром, особенно для тех, кто умеет думать.
Простившись с Василием, с кладбища шли молча, лишь продолжал всхлипывать белоголовый мальчик, теперь сирота, — его, как казалось Владимиру, он понимал более других, хотя это, конечно, только казалось. Ведь всякий человек примеривает чужую судьбу на своей, и при этом кажется, что его судьба — самая-самая трудная и неповторимая. Пусть будет так. Дело не в том, кто себя считает счастливым в большей или меньшей степени, — главное, что отдельно взятый человек начинает сопереживать. А что ещё надо, чтобы быть человеком. Будешь думать, знать, помнить других, и о тебе, грешном, не забудут, нет-нет да почтут тебя самого, а когда-нибудь и твою память.
Tags: Проза Project: Moloko Author: Пронский Владимир
Начало отрывка из романа «Племя сирот» здесь
Другие рассказы этого автора здесь, и здесь, и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь