Жизнь после возвращения стала еще хуже, при этом сама тетя Сара вроде как ничего и не делала, делал отец – он навесил на комнату девочек замок, и теперь они выходили оттуда только под присмотром, даже в туалет и то их водили по часам, поставив на всякий случай ведро в угол комнаты. Кроме того, в первый же день он их обеих высек и сказал, что будет это делать каждый раз, как только Сара скажет, что они ее не слушались.
- Для вашего же блага это делаю, – пояснил он. – В городе зло одно, мы не просто так оттуда уехали. Я бы и сам там не появлялся, если бы деньги не были нужны. Для вас же стараюсь – заработаю капитал, и тогда можно будет уехать туда, где никто нас трогать не будет.
Около года они провели в этом заточении, но со временем, благодаря неожиданной хитрости и находчивости Вики, которая успешно изображала послушание и раскаянье, тетя Сара немного смягчилась, и теперь девочек запирали только на ночь или, когда тетя Сара шла отдыхать. Когда их брат Андрей стал старше, тетя Сара стала просить его присматривать за девочками, и уж он-то, взявший худшие черты от своих родителей, делал это с превеликим удовольствием. Леся неоднократно видела, как тот давил лягушек и другое мелкое зверье, взирая на результаты своих действий сначала с любопытством, а потом и с явным удовольствием. Жаловался на сестер он с таким же удовольствием, чаще всего преувеличивая их провинности, с болезненным любопытством спрашивая у отца, как он их за это накажет.
- Он даже хуже, чем тетя Сара, – говорила Леся сестре, и ее всю передергивало. – Она хотя бы не получает от этого всего удовольствия.
Иногда Леся ловила в глазах тети Сары что-то похожее на жалость. Она долго не могла понять, откуда взялась эта жалость, видела только странную фразу – я обещала ему их. Кому она обещала? И зачем? Однажды Леся не выдержала и спросила напрямую.
- Кому ты нас обещала?
Тетя Сара побледнела. Она провела языком по пересохшим губам и хрипло спросила:
- Почему ты это спрашиваешь?
Ее глаза стали темными, похожими на мутную воду, так что Леся уже ничего не могла разобрать. Кроме одного только слова – Георг. Можно было спросить, кто такой этот Георг, но Леся давно уже знала, что так делать опасно, что другие люди не умеют читать по глазам. И вообще, зря она спросила.
- Ты говоришь во сне, – соврала Леся.
Тетя Сара ей поверила – глаза посветлели, тревога в них улеглась.
- Если немедленно не замолчишь, я все расскажу отцу.
Но Леся знала, что ничего та не скажет – этот секрет, как и многие другие секреты, принадлежали только тете Саре, и она не собиралась ими ни с кем делиться. Тем более, с отцом, которого обманывала дальше больше, чем Лесю с Викой.
Странно, но именно этот секрет Леся долго не могла рассмотреть – казалось, тетя Сара даже мысленно не хочет обращаться к этой теме. Но кое-что она смогла ухватить – образ высокого мужчины в черном плаще, полутемную комнату с удушающим сладким запахом, чьи-то детские испуганные глаза. И узнавать, чего так боится эта маленькая девочка, которая все еще жила в тете Саре, Лесе совсем не хотелось.
Она знала, что им нужно сбежать, хотя, как проделать это во второй раз, Леся не могла придумать. Ей часто снился тот странный дом с пустым зеркалом, и рыжеволосая женщина на коляске, которая говорила: «Ты еще вернешься». И чем дальше, тем она явственнее понимала, что действительно хочет вернуться.
Снился ей и Матвей. Перед сном она часто мечтала о том, как он приедет и заберет их, спасет, как принц из волшебной сказки. Поначалу эти фантазии были вполне безобидны, но, когда Леся стала взрослеть, мечты стали принимать такой оборот, что рассказать кому-нибудь о таком было бы стыдно.
Но Матвей все не появлялся, и нужно было самой что-то предпринимать. Сбежать – это полдела, а вот как освободиться от пут, которыми тетя Сара привязала их к дому? Помня слова сестры о конфетках, она пыталась понять, куда тетя Сара подсыпает свои порошки. Впрочем, это было несложно – кормили их теперь очень скудно. Однажды Леся притворилась больной и не ела ничего три дня. Но ни головной боли, как тогда, ни плохого самочувствия. Она хотела было уже прекратить эксперимент, но тут поняла – конечно же, это вода! Есть они могут что угодно, а могут и вообще не есть, но воду пьют каждый день – тетя Сара приносит им эмалированное ведро с ковшиком, и никогда не забывает наполнить его снова.
И вот тогда Леся перестала пить. Головная боль началась на следующий же день, и она порадовалась своей догадке, поделившись открытием с Викой.
- Ты должна пить, – испугалась сестра. – Иначе умрешь!
В глазах у Вики читался настоящий ужас, и Леся попыталась ее успокоить.
- Я должна попробовать, – сказала она. – Если мне будет совсем плохо, я выпью. Поставь стакан у кровати, я обещаю, что в крайнем случае выпью. Но сколько смогу – продержусь. А ты приноси мне воду из колонки, только чтобы она не видела, хорошо?
Вика, которая в последнее время была услужливой с тетей Сарой, имела больше свободы – та решила, что девочка сдалась и вряд ли осмелится снова на побег. Поэтому у нее получалось, пусть и не так часто, как того хотелось Лесе, приносить ей чистой воды. А еще Леся целую неделю перед этим всеми правдами и неправдами добывала себе по дольке шоколада – Андрей, избалованный сладостями, часто бросал недоеденные плитки. Доедать за ним было неприятно, но Леся быстро забыла о том, откуда взялся этот шоколад, потому что он помогал ей, как ничто другое, справиться с головной болью и слабостью во всем теле.
Тетя Сара явно беспокоилась, когда Леся неделю провела в постели, почти не поднимаясь – бледная, с холодной испариной и темными кругами под глазами. Она приносила Лесе отвары, заставляя пить их, и Леся боялась, что и туда она что-то подмешала, поэтому, как только тетя Сара уходила, она засовывала в рот два пальца и избавлялась от ее снадобий.
На десятый день ей стало так плохо, что она чуть не выпила стакан с водой, который с каждым днем казался ей все более и более вожделенным. Перед ее глазами всплывали одна за одной страшные картинки прошлого: мамин крик, шкура коровы Зорьки на заборе, пустое зеркало в гулком коридоре чужого дома. «Не смотри туда, не смотри!» – говорила себе Леся, но все равно смотрела. Иногда в зеркале было пусто, иногда она видела в нем свою маму, и очень редко – Матвея. «Пожалуйста, помоги мне!» – просила она, сама не понимая к кому обращается. Когда в темноте комнаты ей показалось, что на нее движется инвалидное кресло с рыжеволосой женщиной, глазницы которой были заполнены красным светом, Леся сдалась – протянула руку, чтобы взять стакан. Но рука была слишком слаба – стакан выскользнул из нее, и вода полилась на пол, лишая Лесю надежды прекратить этот кошмар. Она закрыла глаза и подумала – похоже, это конец.
Но на следующее утро она проснулась с легкой головой, и впервые за долгое время почувствовала голод.
- Вика, кажется, я освободилась, – сказала она. – Мне больше не нужны ее порошки. Если ты сделаешь то же самое, мы сможем сбежать отсюда.
И тут она увидела в глазах сестры, что та вовсе не хочет никуда сбегать. Мир, который она успела увидеть, был чужим для нее, что и понятно, ведь она жила тут чуть ли не с рождения. И почти не помнила маму...
Напрасно она убеждала сестру освободиться – та плакала и говорила, что в прошлый раз видела страшные вещи, что она больше не хочет так и что очень боится.
- Куда мы пойдем? – спрашивала она. – У нас никого нет! Тетя Марта в тюрьме, а Саше мы не нужны, ее тоже из-за нас чуть не посадили.
Все было так. Но был еще Матвей, который, как Лесе казалось, помнил о них. Но говорить Вике о таком она не могла. Оставалось только ждать, надеясь, что однажды она уговорит сестру освободиться, как и она, и тогда они смогут сбежать.
Но Леся не успела этого сделать. Потому что через несколько дней после того, как ей исполнилось шестнадцать лет, к ним приехал гость, которого она узнала с первого взгляда...