Рогнеда стояла на берегу реки, любуясь парой лебедей, что медленно покачивались на ее водах. Лебедь-самец вытянул шею и нежно коснулся крыла лебедицы, которая деловито рассматривала что-то в прозрачных водах реки. Эту реку так и прозвали с издревле в честь этих прекрасных птиц - Лыбедь. Слезы навернулись на глаза и, словно чувствуя настроение матери, в животе шевельнулось дитя. Ребенок был беспокойным. «Не мудрено!» - думала Рогнеда-Горислава, поглаживая живот в надежде, что дитя угомонится и перестанет причинять ей боль, - «В ярости и боли зачат он!» Лебединая нежность напоминала, что у нее такого не было и, судя по всему, не будет…
Уже несколько месяцев жила она в деревушке без названия, стоящей на берегу реки Лыбеди. Маленький, но добротный домишко, что выделили ей под жилье, притулился на высоком, обрывистом берегу этой речки и каждое утро Рогнеды начиналось с созерцание спокойной глади воды, по которой грациозно плавали лебеди. Неподалеку, спешно, строился терем для нее и целыми днями она слышала бойкие удары топорами и перекрикивание мужских голосов. Налюбовавшись лебедями и насладившись тишиной раннего утра, Рогнеда заходила в дом и не покидала его до самого позднего вечера. Лишь только на небе появлялись звезды, она вновь покидала свое жилище, ставшее убежищем от любопытных глаз деревенских жителей, и снова стояла на берегу, теперь любуясь отражавшимися в воде звездами.
Она рада была, что Владимир сослал ее сюда. Беременность была уже заметной и Владимир словно позабыл о ней, не навещал. Несколько раз приезжала Малуша, безуспешно пытаясь наладить отношения с невесткой, но Рогнеда каждый раз вела себя вызывающе, дерзила и язвила, и добилась того, что Малуша теперь лишь слала ей приветы и немудреные дары через челядь. Рогнеда намеренно вела себя так, хоть и не испытывала неприязни к этой женщине, отчаянно пытавшейся полюбить ее, или хотя бы сделать вид. Просто обида на судьбу, а вместе с ней и на весь белый свет, выжигала ее душу, оставляя на дне обгоревшие головешки.
-Здорова ли ты, княгинюшка?
В дверь ввалилась дородная баба, очередная посланница от Малуши. Рогнеда промолчала и отвернулась к оконцу, а гостья, ничуть не смутившись таким поведением княгини, продолжила болтать, одновременно расставляя на лавке очередные дары из Киева.
-А в Киеве то радость! Княгиня Ирина сыночка родила! Правда думали заберет ее лихоманка - уж больно хилая она, сразу видно - не наших кровей! Но ничего жива и она, и дитяте!
Рогнеда непроизвольно обратилась в слух. Все знали, что ребенок Ирины от Ярополка и чем состояла радость для Киева, уразуметь не могла. Но ее словоохотливая посетительница, пояснила все, не дожидаясь вопросов.
-Наш князь на сход вышел и сказал, что де наследник рода князя Святослава на свет народился, а значит жить и процветать Руси еще многие лета! Да еще сказал, что сын князя Ярополка - его сын, и подобает всякому воздавать ему честь и славу!
«Значит принял племянника, как своего!» - подумала Рогнеда. А что будет с ребенком, которого скоро родит она? Мелькнет ли радость на его лице, когда примет он на руки свое дитя от женщины, которая ему ненавистна? Или и вовсе не пожалует сюда, даже после его рождения? Трескотня бабы, не прекращавшаяся ни на миг, начала действовать ей на нервы.
-Хватит тараторить! Прочь пошла! Забыла с кем говоришь?
Баба обиженно умолкла и поджала губы.
-Княгиня Малуша велела спросить, как твое здоровье и не надобно ль тебе чего? - процедила она сквозь зубы, пятясь к двери.
-Скажи здорова, ничего не надобно!
Визитерша выскользнула в сени, прикрыв за собой дверь. Горечь снова залила грудь, поднимаясь ко рту, оставляя желчный привкус. Даже Ирине, бывшей жене убитого князя, воздавались почести, коих она ничем не заслужила! А ей, княжне по рождению, княгине по статусу, досталось в удел забвение и незавидная участь брошенной, позабытой княгини.
-Не бывать тому! - вдруг вслух произнесла она и звук собственного голоса, чуть хриплый и наполненный болью поразил ее, - Я княгиня и по роду и по статусу! Он сам сделал меня своею женою и долг передо мной у него имеется! Не позволю себя бросить и позабыть!
Она встала и решительно направилась к дверям. Баба, которую она так грубо погнала из терема, еще была на дворе, чесала языком с местными.
-Поди сюда! - кликнула ее Рогнеда, остановившись на порожке и возвышаясь над остальными. Разговоры сразу смолкли, спины согнулись в поклоне. Озадаченная баба не посмела возразить и покорно подошла к Ронгеде. В ее глазах княгиня, с удовольствием, заметила страх.
-Передай, что я желаю князя видеть! - сказала она.
Баба молча кивнула и поспешила к возку, что ожидал ее. Быстро забралась на него и возница сразу огрел коней кнутом, желая как можно скорее убраться восвояси от сверкающих лихорадочным огнем глаз княгини Гориславы…
Дитя у Ирины получилось беспокойное. День и ночь из ее горницы раздавался требовательный крик. Замолкал младенец только припав к груди матери, но едва насытившись, снова принимался кричать. Ни укачивания в люльке, ни нахождение на руках у нянек, приставленных Ирине в помощь, не могли угомонить его ни на миг. Засыпал он не часто и просыпался от любого шороха или скрипа, и снова начинал свою настойчивую песню. Ирине казалось, что сын недоволен своим появлением на свет. Ее сердце разрывалась от жалости к нему, но и ее руки не могли успокоить малыша. Владимир лишь раз после его рождения зашел к ней, с любопытством глянул на орущего и красного от натуги младенца, пошутил, мол знатный воин будет, раз столько в нем уже силушки для воплей, и ушел предаваться и далее своим делам, и забавам.
Приходила Малуша и тоже не знала, как подступиться к младенцу. Сокрушенно качала головой, давала советы нянюшкам, мол медом ребенку губы намазать надобно, или умыть росою, да только ничего не помогало.
Ирина с трудом встала с кровати. Что-то при родах пошло не так, и море крови, что она потеряла, еще не восстановилось в теле.
-Куда ты, княгиня, слаба еще! - переполошились няньки, стараясь перекрыть крик ребенка.
-Вернусь скоро! - ответила она и велела им заниматься ребенком и не ходить за ней.
Она спустилась к молельной комнате княгини Ольги. Путь дался ей с трудом и у самых дверей она постояла, стараясь восстановить дыхание, сбившееся, как после быстрого бега. Потом толкнула дверь и вошла. Блаженное спокойствие, при виде знакомых лиц на иконах наполнило тело, придавая сил. Она опустилась на колени и из ее уст полетела страстная молитва. Только тут она могла излить все свои горести и страхи, быть честна сама с собою. Она просила защитить ее дитя, избавить его от неведомых никому мук, что терзали маленькое тельце. Потом она поднялась с колен и осторожно сняла с полки икону, изображавшую Матерь Божью. Держа икону за оклад, ликом вперед, она вернулась обратно, уже издали слыша, как кричит ее сын.
Няньки уставились на Ирину, чуть ли не ужасом. Князь повсюду расставил идолов, повелев поклоняться только им, изничтожив почти все, что напоминало о христианской вере, а тут вдруг княгиня принесла с собою, то запретное, что велено было предать забвению. Не обращая на них внимания, Ирина подошла к люльке, где лежал надрываясь плачем ее сын, не получивший еще даже имени. Она поднесла к нему икону и вдруг мальчик замолчал. Всем, привыкшим к нескончаемым крикам, показалось что воздух в горнице зазвенел, такой пронзительной была тишина. Ребенок смотрел на лик, протянул ручку, словно пытаясь потрогать изображение. Ирина поставила икону в ногах люльки и взгляд ребенка следил за каждым ее движением. Потом она сняла со своей шеи крестик и повесила его на грудь сына. Мальчик вздохнул, облегченно, закрыл глаза и уснул…
-Никогда такого дива не видывала! - понесли няньки весть о чуде, которому сами стали свидетелями. - Только дитя кричало неумолчно, а тут словно рукой сняло! И спит и ест теперь, как все младенцы и крику от него стало не больше всякого!
Эта новость вскоре вышла и за пределы княжеского терема, разлетелась по Киеву. Дошла, облетев весь город и до князя. Владимир нахмурился. Столько сил приложил он, чтобы убедить народ поклоняться родным Богам, как все стало с ног на голову из-за одного единственного младенца, и уверенность в силу Перунову пошатнулась, хоть и не такие чудеса случались в Киеве до того. Он пошел к Ирине, убедиться верно ли то, что говорят или это бабам от недосыпу привиделось. В глаза ему сразу бросилась икона, что висела в углу светлицы. Под ней чадила лампадка, источая приторно-сладкий дух ладана. Младенец спал тихо, так что дыхание его даже не было заметным, положив под щечку маленький кулачок.
Ирина, увидев князя вскочила на ноги, подошла к люльке, словно пытаясь встать между Владимиром и сыном, готовая в любой момент кинуться на его защиту. Глядя в ее испуганные глаза, Владимир сказал:
-Значит правду говорят?
-О чем? Какую правду? - растерялась Ирина, которой и невдомек было, о чем судачат по всему Киеву.
-О том, что только силою веры Христовой, смогла ты утихомирить дитя?
Ирине живо представилось, как летят в огонь у ног идолов ее бесценные иконы, погружая ее в мрак отчаяния и лишая последнего оплота в этой жизни. Она не знала, что сказать на это и молчала, напряженно вглядываясь в лицо князя. Он правильно распознал ее страх и снова, как бывало часто при виде Ирины, вспомнил княгиню Ольгу и ее лицо, отрешенное в молитве, страстно шептавшую: «Спаси и сохрани!» Ему не нравилось это, хотелось самому верить в то, в чем пытался убедить других, но не получалось.
-Не бойся, не трону! Да только впредь накажи своим нянькам, чтоб языками не чесали, о том, о чем не ведают!
-Я скажу, князь! - торопливо пообещала Ирина, не решаясь перевести от облегчения дух.
-Негоже сыну Ярополка без имени быть! - Владимир снова повернулся к люльке.
-Я хочу наречь его Михаилом…- начала Ирина и осеклась, видя, как гневная складка снова вернулась на лоб князя.
-Нашим именем назову его!
Она не стала спорить, боясь вызвать его гнев. Владимир потянулся к мальчику и неловко взял его не руки. Рядом с могучей фигурой князя, тельце ребенка казалось совсем крошечным. Он открыл сонные глазки и с любопытством уставился на незнакомое ему лицо. Потом выпростал ручку и схватил Владимира за длинный ус. Владимир засмеялся.
-Хватка как у деда! Сразу видать - внук Святослава великого! Святополком отныне будешь!
По руке Владимира потекла теплая струйка обмочившегося младенца. Он снова засмеялся.
-А имя-то ему по нраву пришлось! Будет со мною в походы ходить!
Он предал ребенка матери и поспешил уйти. В тот момент, когда он вспомнил своего отца, в его голове вдруг вспыхнула мысль, что сидением в Киеве ему не добыть такой славы, какая была у Святослава или князя Игоря. Русь, чудом оказавшаяся в его единоличных руках, должна была расти и множиться, иначе ослабнет. Но бросать свои владения, как отец, уезжая на долго и устремляясь в далекие, враждебные земли он не хотел. Вдруг, все его владения встали пред его мысленным взором. Новгород, Псков, Полоцк, Древлянские земли - образовали в голове, как бы круг, за пределами которого было еще множество земель. И этот круг решил расширить Владимир, делая его шире и шире, и оставаясь при том на родной земле. И полетели гонцы во все стороны, призывая воев под княжеские знамена. Ликовала дружина в Киеве, засидевшаяся, обраставшая жирком. Опостылели уже хмельные пиры, заржавели мечи. Возрадовались, что снова пойдут добывать себе славу мечом и превозносили храбрость и ум князя, доставая из сундуков походное одеяние…