Самая большая мифическая смута протекает вокруг непосредственно дуэли. Основная масса мифов рождена тем, что многое в тот день по непонятным причинам, как говорится, пошло не так и сопровождалось необъяснимыми странностями.
Странно, что два центральных вопроса, сформулированных Н. Я. Петраковым: дрался ли Пушкин на дуэли с истинным виновником своего унижения (и в чём собственно это унижение для поэта состояло)? кто был автором и распространителем анонимного пасквиля, явившегося катализатором бунта поэта? на которые пока нет ответа, многим пушкинистам кажутся странными.
Странно, что виновным в смерти поэта вот уже сколько времени признаётся Дантес-Геккерн-младший, тогда как известно, что, получив от Пушкина оскорбительное письмо, оба Геккерна бросились за советом к старому графу Строганову, и это граф уверил их, что в такой ситуации нужно стреляться. После чего не Пушкин вызвал Дантеса, а Дантес вызвал на дуэль Пушкина. Приходится признать, что этот факт остаётся необъяснимым, если мы будем оставаться при мнении, что причиной трагедии была ревность Пушкина. Если бы гнев Пушкина был адресован Дантесу, вызов был бы послан непосредственно ему, как это и произошло в ноябре.
Но всё это время проявлений ревности или недовольства по отношению к жене в Пушкине не наблюдалось. Могло ли такое быть, если бы речь шла о ревности к Дантесу? Ничуть. Но если причиной было поведение царя — ситуация видится принципиально иной.
Кое-кто считает странным, что секундант Пушкина, Данзас, ничего не сделал для примирения противников, больше того, не предотвратил убийство Пушкина, хотя мог донести о дуэли властям, но не сделал и этого. Да, Константин Данзас был всего лишь лицейским приятелем, но вовсе не близким другом Пушкина. Что касается примирения, то, согласившись быть секундантом, он следовал указаниям Пушкина и дотошно разрабатывал с секундантом противной стороны д'Аршиаком условия «смертельной дуэли». Упрекать его в этом не приходится. Довольно неуклюжий на вид, он в Лицее имел прозвище «Медведь», в том числе за то, что с равнодушием относился ко всему происходящему вокруг. Доносить же о дуэли для боевого офицера было неприемлемо. А вот пострадать за недоносительство, наоборот, нормой.
Странно другое: он, вопреки дуэльным правилам, почему-то не озаботился присутствием на месте врача и кареты (раненого поэта пришлось увозить в экипаже Дантеса-Геккерна). Странно, что сходиться противники начали по сигналу, данному Данзасом, он махнул шляпой. Тогда как следовало считать до трёх, после чего уже должны были последовать выстрелы.
Странно, что Дантес выстрелил, не дойдя до барьера (брошенной на снег шинели), тогда как было условлено, что противники должны стрелять одновременно.
Странно, что, договорившись об условиях «смертельной дуэли», секунданты зарядили пистолеты меньшим количеством пороха в надежде, что так полученные ранения окажутся лёгкими. Тогда как при реконструкции дуэли Пушкина и Дантеса учёным удалось установить, что именно это стало причиной смертельного ранения. Если бы заряд пистолетов был обычным, то пуля, застрявшая в животе у Пушкина, прошла бы навылет, не причинив смертельного вреда. А вот ранение Дантеса от срикошетившей пули закончилось бы летальным исходом.
Странным кажется назначение умирающему Пушкину пиявок, только усилившее кровопотерю и анемию. И это в ситуации, когда у его постели (точнее, у дивана) собрался, как в таких случаях говорят, цвет медицины — начиная с лейб-медика Арендта, ранее поставившего неверный диагноз заболевшему Дельвигу. Казалось бы, доктор, который имел громaдную прaктику в городе, поскольку был опытнейшим хирургом (со слов современников, он был «бaснословно счaстливым оперaтором»), не предпринял попытку извлечь пулю, что тогда уже умели делать. Вместо этого Николaй Фёдорович предпочёл стaть посредником между рaненым Пушкиным и цaрём.
Есть мнение, что именно слова Арендта убили в Пушкине-пациенте волю к жизни, когда он прямолинейно высказался: «Я должен вам сказать, что рана ваша очень опасна, и что к выздоровлению вашему я почти не имею надежды». Нельзя исключить, что Александр Сергеевич хотел услышать другой ответ. Но после них он предпринял попытку самоубийства. Собравшиеся вокруг умирающего позже восторгались мужеством, с каким Пушкин переносил жуткие боли, а он как раз и не желал их терпеть.
Впрочем, и современные медики расходятся во мнения, можно ли было спасти его даже в наши дни. Многие специалисты, сходятся на том, что ранение было безнадёжным, и в результате поэт умер от сепсиса, вызванного перитонитом.
О том, что при вскрытии тела Пушкина пулю не извлекали, известно по утверждению Владимира Даля. Странно, что возможность сейчас найти её и точно определить, из какого оружия стреляли и смертельно ранили поэта, а следовательно, и кто стрелял, другими словами, верно ли предположение, что стрелял снайпер из ружья (такая гипотеза, высказывалась неоднократно), никого не интересует.
А. Н. Зихунов, ссылаясь на Даля, отмечал, что Пушкин стоял (по отношению к Дантесу) правым боком. «Пуля вошла сверху вниз. В 4,6 см от верхнего края подвздошной кости. При вскрытии обнаружены мелкие осколки кости. Пуля засела в крестце. Патологоанатом с 42-хлетним стажем, заведующий отделом медицинской криминалистики Российского центра судебно-медицинской экспертизы МЗ РФ, эксперт высшей категории Ю. Артамонов отмечает «странность» заключения В. Даля. Так нет точной локализации входного пулевого отверстия; не описаны ход и направление раневого начала; не указано место расположения пули. И главное — при пулевых повреждениях обычно нет полного раздробления подвздошной кости и крестца, как правило, есть сквозное или слепые локальные ранения. Причиной смерти, по мнению эксперта, явилось воспаление брюшины, перитонит, обусловленный попаданием инфекции в брюшную полость из повреждённого кишечника. Странность: В. Даль пишет о повреждении бедренной вены и некотором кровотечении. Ю. Артамонов утверждает, что в этом случае поэт должен был умереть через несколько часов от кровопотери, а Пушкин живёт ещё несколько дней. И последнее: сомнительно, чтобы пистолетная пуля смогла пробить подвздошную кость — слабоват заряд, а вот ружейная... Что следует из вышеизложенного? Стреляли в спину? Вряд ли... Стрелял Дантес? Вряд ли... Может, увидев взмах шляпой, Дантес синхронизировал свой выстрел (в сторону, разумеется) с выстрелом снайпера-убийцы? Почему нет? Это похоже на правду».
Получается, траектория пули такова, что напрашивается вывод: она прошла не со стороны Дантеса, а сбоку, следовательно, выстрел был произведён кем-то третьим, и не из пистолета. Судя по всему, снайпер стрелял из стоявшего неподалеку сарая.
Слышатся голоса, что вскрывать могилу кощунственно. Хотя если верить сказанному Юрием Дружниковым в беседе с обозревателем «Литературной газеты» Павлом Басинским («Литературная газета», 3 сентября 1997), Академия наук в своё время тайно вскрывала могилу Пушкина: остатки камер-юнкерского мундира сохранились, даже волосы на черепе, — сомнений нет. И мы знаем о вскрытых могилах Ивана Грозного, Тамерлана, а в Европе извлечены из могил и изучены останки Рафаэля, Петрарки, Данте, Шиллера.
Со времён Пушкина прошло уже столько десятилетий, что они начали складываться в века. И надо признать: мало что изменилось. Вряд ли получится досказать, доказать, докопаться до многого из того, что тогда было в реальности, о чём лишь вскользь и бегло упоминали современники поэта. Даже зная больше, они зачастую говорили и записывали куда меньше. Одни лакуны были продиктованы цензурой, другие — недостатком понимания происходящего, кто-то умалчивал или смягчал, кто-то врал, желая ввести в заблуждение, кто-то из своих соображений цедил сквозь зубы, потому что не питал симпатий.
Была ещё одна причина для пробелов в оценках и просеивания фактов. Она и по сию пору имеет место в работах о Пушкине. Я даже не имею в виду политическую составляющую, изменчивую даму, в разные времена примеряющую шляпки разнообразных фасонов. Но нельзя отрицать, что всегда писалось и говорилось с оглядкой на общественное мнение, с учётом, что на тебя может обрушиться общественное негодование. «Недопустимая откровенность» никогда не приветствуется — так уж устроено человеческое сообщество.
Каждого забывшего об этом подстерегает возмущение в лучшем случае тихое, а нередко агрессивное. Причём, не только в сторону переступившего порог «разрешённого», но и в адрес того, о ком были его слова. Не сделать хуже, не нанести вред памяти великого поэта — мотив не из последних, который многими знавшими и окружавшими Пушкина принимался в расчёт, когда они брались за воспоминания о нём. Самый простой и очевидный пример — знаменитые «Записки о Пушкине» лицейского одноклассника и преданного его друга Ивана Ивановича Пущина.
В 1855 году пророческое письмо о вынужденном замалчивании, об «умышленных непрочтениях» (как текстов поэта, так и страниц его биографии) адресовал современникам и потомкам один из ближайших друзей поэта, С. А. Соболевский:
«Публика, как всякое большинство, глупа и не помнит, что и в солнце есть пятна; поэтому не напишет об покойном никто из друзей его, зная, что если выскажет правду, то будут его укорять в недружелюбии из всякого верного и совестливого словечка. <...> Итак, чтобы не пересказать лишнего или не недосказать нужного — каждый друг Пушкина должен молчать. По этой-то причине пусть пишут об нём незнавшие его <...> то есть мало касаясь его личности и говоря об ней только то, что поясняет его литературную деятельность».
Написанные почти два десятка лет после гибели Пушкина слова Сергея Александровича удивительным образом стали сбываться ещё в момент, когда поэт лежал на смертном одре в своём рабочем кабинете в доме на набережной Мойки, 12.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—175) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47)
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 117. Почему Пушкина взбесило присвоение придворного звания — камер-юнкер?
Эссе 118. «…Зависеть от царя, зависеть от народа — Не всё ли нам равно?»
Эссе 119. Ажиотаж вокруг поэта, возвращённого царём из Михайловского, схлынул довольно быстро