В доме Варвары, который стал родным, Марийка больше уже не чувствовала себя спокойно.
Мать Савелия Агафья всё переставила по своему вкусу. Раздала вещи Вари. А гардероб у Вари был отменный. Некоторые вещи Марийка спрятала для себя.
Иногда за столом Агафья попрекала её, жаловалась мужу, что Марийка не помогает, а она вынуждена Лёню кормить.
"По дороге с ветром" 21 / 20 / 1
Дядя Витя жену слушал, а потом, когда никто не видел, подходил к Марийке, обнимал и приговаривал:
— Невестушка моя ненаглядная, сиротинушка бедная, не дадим тебя в обиду.
Иногда он давал Марийке деньги. Просил не говорить о них ни Агафье, ни Савелию.
Марийка деньги не тратила. Прятала их под перину.
В её комнату никто не заходил.
По крайней мере ей так казалось.
Через полгода после смерти Вари она встретила на улице Гершона и Вассу.
Взгляд у Гершона был рассеянным, он еле-еле передвигал ногами.
Васса отвернулась от Марийки, но девушка всё равно начала разговор:
— Здравствуйте, тётя Вася!
— Здоровее будешь тут с вами. Варька твоя всю кровь выпила из моего сына, да теперь на тот свет зовёт. Каждый день он кричит. Умалишённый. Это ты ей в гроб Гершона вещи положила? Ты?
Васса отпустила сына и двинулась на Марийку.
Та отступила на несколько шагов.
Глаза Вассы горели, в них было столько ненависти, сколько Марийка ещё не видела за свою жизнь.
— Сегодня ночью приду, выйдешь. Пойдём к Варьке, покажешь, где её схоронили.
— Я никуда не пойду с вами, — твёрдо сказала девушка. — Идите с богом, тётя Вася.
Гершон еле стоял. Васса подошла к нему, взяла под руку и повела домой.
Марийка долго смотрела им вслед.
Подходя к дому, заметила там скопление людей.
Все шумели, переговаривались громко.
На пороге стояла Агафья с Лёней на руках и кричала:
— Люди добрые, не виноват Витя! Мы люди честные, всё своё добро отдали на благо власти советской. Для страны нашей новой всё пожертвовали.
Вот этими руками мозолистыми уже сколько добра сделали!
А сколько светлых умов прошло через Витины уроки! Люди добрые, не губите!
Марийка прошла сквозь толпу. И вдруг, заметив её, Агафья закричала во всё горло:
— Вот настоящая воровка! Ей-богу она! Приютили на свою голову.
— Приютили! Приютили! — поддакивали в толпе.
— Кто ещё кого приютил! — за Марийку нашлись и заступники.
Но из-за большого количества недовольных, защитники замолкли.
— Ходит тенью, присматривается!
— Она! Она воровка!
Марийка озиралась по сторонам и искала воровку.
Не сразу поняла, что речь о ней.
Из дома вышел Григорий вместе с тремя мужчинами.
Григорий заметил Марийку, подошёл к ней и произнёс:
— Да… Пожила со сбродом, сама такой стала. Где остальные деньги? Всю кассу ты забрала? Где спрятала? Где была сейчас!
— Под перину всё прячет! — крикнула с порога Агафья.
— Под перину!
— Под перину!
— Давайте уже арестовывайте! Коров пора доить!
Люди кричали абы что.
И украденных коз приписали Марийке, и погибших коров, и отравленных собак.
Марийка уже не прислушивалась. До неё доносился только громкий плач Лёни.
Она не помнила, как оказалась связанной.
И вот уже сидела в кабинете следователя. В том кабинете, куда она однажды не попала по клевете Муси.
В теле была невероятная усталость.
Глаза с трудом открывались. Марийка пыталась разглядеть мужчину, который долго что-то писал.
Потом он подошёл к ней, развязал руки и произнёс грозно:
— Лазаревский Геннадий Михайлович! Я буду вас опрашивать. Клянитесь, что будете говорить только правду и ничего кроме неё. Если я услышу ложь, то вам несдобровать.
Марийка, услышав знакомое имя, даже улыбнулась. Даже подпрыгнула на стуле.
Она думала, что сейчас всё расскажет своему спасителю и он обязательно ей поверит! Он её освободит! Ведь это он помог ей тогда после взрыва в театре! Он вспомнит!
На мгновение Марийке стало спокойно. Она вскочила со стула, но услышав грозное: «Сидеть!», расстроилась.
Лазаревский смотрел на неё в упор. Не узнавал.
Он сверлил её взглядом, словно хотел сжечь, избавиться от неё.
— Илья! — закричал он громко. — Забери её! Завтра продолжим. Пусть подумает. Молодая какая, а руки замарала уже. И что воровать вздумала! Добро государственное!
Илья — молодой паренёк в смешной кепке — подошёл к Марийке и лукаво улыбнулся.
— Прошу вас проследовать за мной в хоромы! У нас они такие, увы… Не как у вас…
Лазаревский смахнул кепку с головы Ильи и, смеясь, произнёс:
— Эй ты, Ленин! Давай уже отводи. Я домой хочу.
— И чего это вы дерётесь, Геннадь Михалыч! Кепка, между прочим, защищает меня от солнца. Вы сами велели мне надевать её, поскольку всё, что я говорю, вы не воспринимаете и считаете, что я перегрелся.
— Всё верно! — кивнул Лазаревский. — Такой бред я от тебя только услышать могу.
— Меня учили обрабатывать все выдвинутые версии! А вы рубите с плеча, Геннадь Михалыч! Вы из тех, кого опросили, всем обвинения выкатили.
А вот, например, та баба, что вчера поступила, оклеветана любовницей мужа. И вы это знаете! А я знаю почему вы её посадили! Потому что видел, как любовница давала вам взятку.
— Ш-ш-ш, — Лазаревский схватил Илью за руку. — Помалкивай! Нашёл, когда смуту наводить!
— А я не навожу, — паренёк стал говорить смелее. — Я ту бабу отпустить советую вам, а деньги вернуть. Беременная она. Тяжело ей в камере.
— Всем тяжело! — возмутился Лазаревский. — Им легко, когда они закон нарушают. А теперь пусть знают, что расплата близка. За сим разреши откланяться! Я домой!
Лазаревский пулей вылетел из кабинета.
Илья опять подошёл к Марийке, взял её за руку и повёл в камеру.
По пути рассказал, что он внук начальника следственного изолятора и здесь находится на практике. Пожаловался, что за два месяца повидал столько всего, что если после смерти попадёт в ад, то там его ничем не удивят.
Марийка молчала.
В камере горела одна керосиновая лампа.
Рядом с ней сидели шесть женщин. Все они были немолодыми.
Огонёк лампы изображал на стене разные причудливые фигуры.
Женщины отгадывали, смеялись, кричали, даже обзывали друг друга:
— Ленка, ты косая коза! Куда смотришь? Сказано тебе, Леший там!
— Да какой Леший! Сама ты коза, Райка!
— Да чё вы воздух мутите! Замерли все! Дайте рассмотреть!
Марийку женщины не замечали. Илья закрыл дверь камеры.
Девушка так и стояла, не сдвинувшись с места.