Как мог Пушкин боролся со своими комплексами. В этом ему помогало опьянение творчеством — оно помогало преодолевать недуг. Можно заметить, в записях и стихах он всегда сдержаннее, чем его настроение и «думы долгие».
Но чем дальше, тем труднее становилось справляться со своими страхами, которые лишь подтверждали так часто повторяемую им бесспорную для него мысль о несовершенстве человеческой природы. И ещё, в Пушкине, для которого литература была самоценна, удивительным образом уживались презрение к суду общества и страх перед этим судом.
Вельможная свора, «жадною толпой стоящая у трона», находила удовольствие злословить в его адрес, «дразнить» поэта слухами, травить интригами, чернить жену, терзать его разгорячённое самолюбие, доводя до состояния неуправляемой ярости. Всё как заведено, как принято, ничего нового.
В последние дни, незадолго до гибели, его видели «мрачным, как ночь, нахмуренным, как Юпитер во гневе», он «прерывал своё угрюмое и стеснительное молчание лишь редкими, короткими, ироническими, отрывистыми словами и время от времени демоническим смехом». Ему уже недолго оставалось бояться и мучиться. Скоро покой, которого он так жаждал, придёт к нему за оградой Святогорского монастыря.
В заключение пассажа о психологии личности Пушкина будут уместны слова писателя Юрия Дружникова:
«Не приводят ли нас размышления о росте Пушкина к некоему парадоксу? Разумеется, главной компенсацией любых его комплексов были поэзия и проза. Собою дурён и ростом мал (известное нам свидетельство брата), Пушкин всё-таки не сумел одолеть силой ума свой небольшой физический рост. И — не стал ли рост одной из причин его смерти, по сей день неучтённых? Зато как творец он не только преодолел себя, свою эпоху, но сделался такого огромного роста, что нам не дотянуться, чтобы положить руку ему на плечо».
Собственное психологическое состояние Пушкина не могло не найти отражение в его творчестве. Когда вглядываются в отношение поэта к современникам и культурному наследию прошлого, традиционно стараются вникнуть в очевидное: подражает — кому и как? оригинален — насколько и в чём? Но есть ещё одна интересная тема, присутствующая в скрытой форме, — тема психологического механизма творчества Пушкина.
Не углубляясь сильно в неё, попробуем всё же приглядеться: сказалась ли закомплексованность Пушкина на творческом поведении поэта, отразилась ли она, с точки зрения психологии, при создании того или иного его произведения?
Как в обычной жизни боязнь, что кто-то сочтёт его недостаточно мужественным, часто толкала его бросать вызов на дуэль и требовать ответа, точно так же вызовы и «требования ответа» сопровождают творческий путь Пушкина.
Начиная с того, что 15-летний юный гений на лицейском экзамене своим стихотворением, по сути, бросает вызов престарелому патриарху российской поэзии Державину, и тот в качестве ответа фактически передаёт юному сопернику поэтическую эстафету. С той же целью — вызов — Пушкин посылает «Руслана и Людмилу» другому признанному мастеру, Жуковскому, и тот в ответ передаёт автору поэмы свой портрет с надписью: «Победителю-ученику от побеждённого учителя…». Характер вызова носит довольно большое количество часто именно с этой целью созданных Пушкиным произведений, даже без учёта эпиграмм.
Вызов и ответ на него не просто присутствуют, а порой формируют сюжет целого ряда произведений Пушкина. В «Египетских ночах» Клеопатра бросает вызов своим поклонникам:
Свои я ночи продаю.
Скажите, кто меж вами купит
Ценою жизни ночь мою?
Причиной смерти Дон Гуана становится безрассудная смелость, с которой тот бросает вызов каменной статуе. В «Медном всаднике» «дрожащая тварь» — Евгений бросает вызов статуе царя: «Добро, строитель чудотворный!.. Ужо тебе!»
В какой-то мере и сама смерть поэта оказалась следствием того, что он бросил вызов судьбе и времени, оборвав нить жизни так рано.
Можно добавить: не было бы Пушкина, с его болезненными срывами и безысходными страхами, мнимыми и реальными, преодолением им всего и вся в творчестве, не определилась бы, вероятно, наша национальная вера в удивительное жизнеутверждающее начало, которое оставляет свет надежды в самых безнадёжных, трагических ситуациях, дарит свет и тепло, мудрость и уверенность, заряжает энергией и надеждой.
Александр Сергеевич не был баловнем судьбы. Однако неизменно признавался образцом душевной гармонии. Пока в 1925 году не был опубликован труд марксиста и психиатра Я. В. Минца, объявившего Пушкина психопатом. А вскоре в другом исследовании поэт был назван «болезненным эротоманом», страдающим «гипертрофированным развитием половых желёз».
С тех пор появилась целая библиотека, состоящая из публикаций многочисленных эскулапов-диагностов на тему о необузданной чувственной натуре Пушкина. Среди них врачи, сексологи, психологи, психиатры, читая которых, невольно вспоминаешь 101-й афоризм из собрания мыслей и афоризмов «Плоды раздумья» Козьмы Пруткова: «Специалист подобен флюсу: полнота его односторонняя».
Наделённый пламенной страстностью, Пушкин обладал ясным и отчётливым сознанием, светлым и уравновешенным умом, разумным пониманием сущности истин и духа правды. Внутренней энергии, которой он был наделён от природы, хватало ему для гениального претворения жизни в поэзию, для рождения поэтических образов и звуков. А здравого смысла — для глубокого постижения истории и написания содержательной прозы. Но, как видим, всё это не приносило ему успеха в житейской практике.
В повседневной жизни он был заложником угнетающих его придворных обязанностей и светских связей. Летом 1834 года в письме жене, которая тогда находилась в Полотняном Заводе, он писал из Петербурга:
«Хорошо, коли проживу я лет ещё 25; а коли свернусь прежде десяти, так не знаю, что ты будешь делать и что скажет Машка, а в особенности Сашка. Утешения мало им будет в том, что их папеньку схоронили как шута и что их маменька ужас как мила была на аничковских балах. Ну, делать нечего. Бог велик; главное то, что я не хочу, чтоб могли меня подозревать в неблагодарности. Это хуже либерализма».
Его мучили, буквально душили, мысли, что венценосный радетель Николай I и приставленный им опекун Бенкендорф сочтут его неблагодарным. Нет сомнений, к этому времени уже чётко сложился этот «любовный» треугольник, система отношений в котором и предопределила в конечном счёте трагический исход событий. Это был, можно сказать, принципиальный и образцовый треугольник. В его основании находились две знаковые фигуры века, два придворных дворянина: Пушкин и Бенкендорф. А вершину венчала центральная фигура государя императора. Глядя на эту выверенную конструкцию, каждый вспоминал любимое изречение Николая I: «Русские дворяне служат государству, немецкие — нам».
Полагаю, мы не поймём отношений Пушкина с властью, если будем смотреть на поэта и государя без учёта выбора каждым из них своего предназначения и сути занятия, которое приносит ему наслаждение. Они ведь не только очень по-разному «зрели мир», но, что куда существенней, по-разному «зрели себя в этом мире». Подтверждением могут служить два красноречивых эпизода из их жизни.
Начнём с Пушкина. В 1829 году один лицеист вскоре после выпуска из Императорского Царскосельского Лицея встретил Пушкина на Невском проспекте. Поэт, увидав на нём лицейский мундир, подошёл и спросил:
— Вы, вероятно, только что выпущены из Лицея?
— Да, только что выпущен с прикомандированием к гвардейскому полку, — ответил лицеист и в свою очередь спросил:
— Вы тоже воспитывались в нашем Лицее?
— Да.
— А позвольте спросить вас, где вы теперь служите?
— Я числюсь по России, — ответил Пушкин.
Теперь очередь царя. Осенью 1827 года — спустя год после аудиенции, данной возвращённому из Михайловского Пушкину — Николай I встретил в Петербурге на Невском проспекте мальчика-гимназиста в расстёгнутом мундире. Дело это, в сущности стоившее не более чем замечания гувернёра, стало предметом специального расследования, точно произошло событие государственной важности. По приказу императора военный генерал-губернатор столицы П. В. Голенищев-Кутузов (тот самый, который распоряжался казнью декабристов) разыскал «виновного». После чего последовал рапорт генерал-адъютанта непосредственно императору: «Неопрятность и безобразный вид его, по личному моему осмотру, происходит от несчастного физического его сложения, у него на груди и на спине горбы, а сюртук так узок, что он застегнуть его не может».
Из чего следует: военный генерал-губернатор Петербурга лично осматривал больного мальчика, дабы убедиться, что в его «безобразном виде» не кроется никакой крамолы. Ознакомившись с донесением, император начертал на нём резолюцию с предписанием: задержанного отослать к министру народного просвещения, которому объявлялся выговор за то, что гимназиста «одели в платье, которого носить не может».
Сам по себе этот эпизод можно счесть ничтожным, однако, он чрезвычайно показателен для личности Николая I, о котором строгий опекун «поднадзорного мальчишки» Пушкина Бенкендорф писал: «Развлечение государя со своими войсками, по собственному его сознанию, — единственное и истинное для него наслаждение».
Пушкин же в принципе не помещался в подобные рамки сознания. В повести «Египетские ночи», основной темой которой стали предвзятость и противоречивость положения творца в обществе, Александр Сергеевич писал:
«Зло самое горькое, самое нестерпимое для стихотворца есть его звание и прозвище, которым он заклеймён и которое никогда от него не отпадает. Публика смотрит на него как на свою собственность; по её мнению, он рождён для её пользы и удовольствия. Возвратится ли он из деревни, первый встречный спрашивает его: не привезли ли вы нам чего-нибудь новенького? Задумается ли он о расстроенных своих делах, о болезни милого ему человека: тотчас пошлая улыбка сопровождает пошлое восклицание: верно что-нибудь сочиняете! Влюбится ли он? — красавица его покупает себе альбом в английском магазине и ждёт уж элегии».
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—166) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47)
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 147. Возраст Тани и Ольги самый что ни на есть обыкновенный для невест той эпохи
Эссе 148. Время «Евгения Онегина» как «энциклопедии русской жизни» закончилось?
Эссе 149. В споре не рождается истина, в споре рождаются конфликт и скандал