Но для нас важнее письмо от 16 февраля, отправленное А. И. Тургеневу, — первый отклик, «крик души», Прасковьи Александровны на то, что она услышала от дочери после её встречи с Пушкиным почти накануне дуэли:
«Дочь моя б<аронесса> Вревская возвратилась из Петер<бурга> и 12-го была у меня; подробности, которые она мне рассказыва<ла> о последних днях жизни незабвенного Пушкина, раздирали наши сердца и заставили меня жалеть, что я на эту пору не была в С.-Пет<ербурге> — но к чему теперь рыданье!..
<…>
Я почти рада, что вы не слыхали того, что говорил он перед роковым днём моей Евпраксии, которую он любил, как нежной брат, и открыл ей всё своё сердце. — Моё замирает при воспоминании всего слышанного. — Она знала, что он будет стреляться! и не умела его от того отвлечь!!..»
Тургенев тогда обратился к ней с просьбой передать ему «верно и обстоятельно слова его; их можно сообразовать с тем, что он говорил другим, — и правда объяснится». Прасковья Александровна на письмо Тургенева не ответила.
Откровенный разговор Пушкина с Вревской, к которой он всегда испытывал нежные чувства, состоялся тогда, когда письмо к Геккерну уже было написано и когда поэт всё для себя решил бесповоротно. Судьба Михайловского переставала быть ему интересной. Встреча с Зизи, он понимал, не помешает ему довести задуманное до конца. Но лишённому даже малого сердечного участия ему необходимо было выговориться. Так случилось, что Е. Н. Вревская оказалась единственным посторонним человеком, которому стало известно о предстоящей дуэли. Слушая Пушкина, который «...сам сообщил <...> о своём намерении искать смерти...», и видя, в каком он состоянии, она готова была думать, что смерть была для Пушкина счастливым избавлением от душевных мук. Всё же она напомнила ему о детях его. «Ничего, — раздражительно отвечал он, — император, которому известно всё моё дело, обещал мне взять их под своё покровительство...».
Можно встретить предположение, будто перед выходом из дома Пушкин посвятил в свои планы Александрину, но оно вызывает вопрос «Зачем?» Чтобы та плачем проводила мужа сестры на смерть? Впрочем, о времени и месте предстоящей дуэли знала другая свояченица поэта — Екатерина, поскольку в отличие от Натальи Николаевны молодая жена Дантеса (в смысле всего 17 дней назад ставшая баронессой Дантес де Геккерн) ждала возвращения мужа с дуэли. Но, как пишут все, предупредить сестру о возможном несчастье она или не захотела, или не сочла нужным. Какая смысловая разница между «не захотела» и «не сочла нужным», предоставляю возможность читателям подумать самим. Во всяком случае предотвратить трагедию хоть с одним, хоть с другим дуэлянтом, или даже с обоими она не попыталась.
Позже барон Б. А. Вревский писал Н. И. Павлищеву: «Евпраксия Николаевна была с покойным Александром Сергеевичем все последние дни его жизни». Надо понимать, что последний день не был исключением. Оставаясь верной Пушкину до конца, тщетно она пыталась его успокаивать, как делала это при каждой с ним встрече. Пушкин оставался непреклонен. Позволю себе небольшое отступление. Пройдёт несколько лет. В 1841 году Н. Н. Пушкина поселилась с семьёй в Михайловском. Её приезд нашёл следующий отклик в семействе Осиповой. «Они не скучают и пользуются душевным спокойствием, — писала Е. Н. Вревская. — Я ещё их не видела и не очень-то жажду этого удовольствия. У них, говорят, воспоминание гораздо холоднее, чем у нас о незабвенном».
Сегодня поверить в то, что трагедия случилась в результате заговора высшего света с участием членов императорской фамилии, или что он стал жертвой стечения неодолимых обстоятельств, или признать, что всё дело в пасквиле, из-за которого разгорелся конфликт на почве ревности одного и светского волокитства другого, куда проще, нежели согласиться с мыслью, что Пушкин мог решиться на самоубийство. Я не берусь утверждать, что именно так было. Но допускаю, что у Пушкина в том состоянии, в каком он тогда был, хватило сил сделать этот шаг.
В ситуацию с фразой, наделавшей столько шума, вмешался первый комментатор свидетельских слов Вревской, её брат А. Н. Вульф, который «поправил» сестру, записав в дневнике, что Пушкин «погиб жертвою неприличного положения, в которое себя поставил ошибочным расчётом». Каким был расчёт? Его Вульф раскроет через четверть века, отступив немного назад по отношению реального развития событий:
«Перед дуэлью Пушкин не искал смерти; напротив, надеясь застрелить Дантеса, поэт располагал поплатиться за это лишь новою ссылкою в Михайловское, куда возьмёт и жену, и там-то, на свободе предполагал заняться составлением истории Петра Великого».
Велико искушение согласиться с ним, но справедливей и потому предпочтительней оказываются слова Андрея Лисунова:
«Попробуй кто-нибудь из семьи Осиповых-Вульф в 1837 или даже в 1842 году громогласно заявить, что поэтом двигала не ревность, а желание избавиться от опеки царя, он не только зачислил бы себя и своих близких в сотрудники поэта и противники власти, но и лишил бы будущего семью Пушкина».
Да, последней мечтой Пушкина была грёза, что Великий поэт и историк, вновь отправленный в Михайловское, напишет там Великую книгу о Петре Великом. Ей не суждено было осуществиться.
Судьбе угодно было, чтобы сбылось давнее, услышанное Пушкиным ещё в 1819 году, пророчество известной петербургской ворожеи Шарлотты Кирхгоф: «…проживёт долго, если на 37-м году возраста не случится с ним какой беды от белой лошади, или белой головы, или белого человека».
Пушкин прекрасно помнил предсказание гадалки. Жорж Дантес был блондином.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—163) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47)
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 138. «…Пушкина убила вовсе не пуля Дантеса»
Эссе 139. «Какой, однако, Пушкин индеса»
Эссе 140. Насколько типичной была семья Лариных?