Главное в разговоре о личности Пушкина — решить, как смотреть на неё, выбрать точку зрения. В самом начале книги я сказал, что в школе нам Пушкина «ставят на пьедестал», делают из него полубога и объясняют, какой это был светлый, гармоничный, жизнерадостный и поэт, и человек. А после школы до конца жизни для большинства из нас такое представление о Пушкине оказывается единственно верным и справедливым. Хотя оно не что иное, как часть великого мифа, связанного с его именем.
Когда-то Викентий Вересаев решил нарушить эту благостность и попытался обосновать версию о двух Пушкиных: поэте, чей весёлый гений явил нам чистую и гармоничную поэзию, и человеке, жившем необузданными страстями с душой, исполненной цинизма.
Позже Генрих Волков в книге «Мир Пушкина. Личность, мировоззрение, окружение» предложил иную версию, из которой следовало, что поэт-трудоголик просто-напросто не любил признаваться в своей напряжённой поэтической работе, наоборот, поддерживал в окружающих иллюзию, что он предаётся лени и праздности, а стихи у него пишутся по наитию, сами собой. Мол, Пушкин всегда стыдился и стеснялся своего трудолюбия, усердия и даже своей привязанности к жене и детям и «старался камуфлировать» эти качества напускным цинизмом, гусарской бравадой. (Нечто похожее любят рассказывать и про баснописца Ивана Крылова, только там поэт будто бы прятался за свою лень.)
Честно говоря, обе версии, как Вересаева, так и Волкова, стóят друг друга, и спорить с ними нет желания. И дело вовсе не в том, что людей, которые нравятся всем, нет ни среди живых, ни даже среди мёртвых. Просто, если присмотреться, у обоих в образе Пушкина воплощены все расхожие представления о поэте-сверхчеловеке, у которого врождённый талант соседствует с неискоренимыми пороками.
Будем откровенны, о нём и при жизни, и после говорили разное: позёр и притворщик, честный и откровенный. Холодный циник? Не без того. Но не более других, к кому мы не предъявляем подобных претензий.
Вместо спора хочется предложить иное видение личности Пушкина и как поэта, и как человека, что являлось для него неразрывным. Поэтому главное в разговоре о личности Пушкина — решить, как смотреть на неё, выбрать точку зрения.
Начнём с того, что, работая всю жизнь столько, сколько он работал, Пушкин постоянно пребывал в состоянии необычайного нервного напряжения. С этим, думается, никто спорить не станет. Но и тогда, когда по каким-то причинам Пушкин был вынужден не работать, он был «зол на целый свет», места себе не находил, это угнетало его ещё сильнее — так что нервное напряжение ничуть не спадало.
Вот цена — признаем, чрезвычайно высокая, — которую он платил за свою гениальность: он расплачивался за неё собственными нервами, как в таких случаях говорят, сжигал себя. Такие люди часто бывают изломаны комплексами. Пушкин не был исключением. При том внутреннем огне, какой полыхал в нём, в повседневной жизни он испытывал груз целого букета комплексов, которые сызмальства болезненными проявлениями мучили его.
Закомплексованность Пушкина — вопрос, конечно, интересный, а главное, все понимают, очень щекотливый. Он тоже из уже упоминавшегося разряда: этого не может быть, потому что не может быть никогда. Всё верно. С одной стороны, мы вроде бы непременно желаем навести абсолютную ясность и в большом, и в малом. С другой стороны, мы хотим слышать только то, что хотели бы услышать, и никакой другой, пусть правдивый, но неприятный ответ, нас не устраивает. Всё, что противоречит нашему всезнайству (обычно основу его составляют высокомерие и бездарность), тут же вызывает озлобленность, порождённую невежеством и тем, что (я уже цитировал эти слова) Бальзак называл страшной, непрестанной борьбой, которую ведёт посредственность с теми, кто её превосходит. Эти приёмы-обвинения под флагом борьбы с отменой русской культуры хорошо знакомы. А потому, чтобы не было скучно и грустно, наблюдая подобное, продолжу.
Известно, что болезненная обидчивость и сверхранимость от любого неосторожного слова доводили Пушкина много раз (порой насчитывают до полутора сотен дуэлей с участием поэта, что трудно даже счесть мифом, это чистой воды вымысел) на грань либо самоубийства (чаще всего картель, вызов на дуэль, исходил именно от него, да и поводы для дуэлей зачастую бывали совершенно незначительными), либо убийства (Бог миловал — ни в одной дуэли он не убил человека).
Можно предположить, что Пушкин был из тех людей, которые просто не могут не обижаться — им это состояние необходимо, оно им на пользу. (Точно так же как существует их противоположность, так называемые люди-«вампиры», готовые из других «пить кровь», — они не могут иначе, потому как лишь унижая и обижая других, они чувствуют себя лучше.) Но такая модель поведения не соответствует реальному поведению Пушкина, не подтверждается его поступками и переживаниями.
Зато есть множество фактов, подтверждающих наличие не одного, не двух комплексов, бороться с которыми у Пушкина далеко не всегда находились силы.
Начнём с очевидного комплекса, какого не избежал Пушкин. Маленький рост (у Александра Сергеевича реальный рост, без каблуков, 2 аршина 4 вершка — в метрическом измерении 160 сантиметров), заставлявший глядеть на окружающих и особенно женщин снизу вверх. Стереотипы на сей счёт строги: мужчина должен быть выше женщины — и точка. Обсуждению не подлежит.
Маленькие мужчины обычно и не обсуждают, а стараются компенсировать свой, как им видится, недостаток, воспользуемся современным термином, ростом карьерно-личностным. Вспомните Наполеона (тот был даже выше Пушкина — 169 см., как указано в «Словаре Наполеона»), чей рост ещё при его жизни стал притчей во языцех, с него, собственно, комплекс и получил название — «комплекс Наполеона».
Но, может быть, Пушкина ничуть не смущал его невысокий рост? Может быть. Но однажды он почему-то взял и обронил, что маленький рост — «самый глупый». А ещё, заметил въедливый Юрий Дружников, пушкинское восприятие людей было довольно своеобразным: для него именно рост любого человека был первой и, значит, главнейшей приметой. При этом Пушкин почему-то избегал слов: короткий, коротенький, коротышка, махонький, мелкорослый, предпочитая употреблять выражение «невысокого роста». И именно эти невысокого роста люди у Пушкина зачастую отважны, сильны, отмечены лихостью или, иногда, страданием. В южной «ссылке» Пушкин, человек не злопамятный, но имевший хорошую память, сочиняет на графа Толстого-Американца эпиграмму (в противовес традиционному мнению она не имеет никакого отношения к графу М. С. Воронцову) довольно прозрачного содержания, имеющую непосредственное отношение к рассматриваемой теме:
Певец-Давид был ростом мал,
Но повалил же Голиафа,
Кот‹орый› б‹егал› и крич‹ал›,
И, поклянусь, не гро‹мче› Гр‹афа›.
Так что, даже рано вкусив славы (публика вспыхивала аплодисментами, когда он входил в театральную ложу), став кумиром общества, он явно испытывал не самые приятные ощущения от своего роста, причинявшие ему если не душевную боль, то неудобства. Даже тогда, когда позволял себе с усмешкой говорить про свой рост: «Меня судьба, как лавочник, обмерила». Ему порой было некомфортно среди других людей, он боялся, что когда кто-то глядит на него, то смотрит именно на его рост, какой он маленький, — классический признак «комплекса Наполеона».
Вдобавок к этому невысокий Пушкин имел стремление восполнить малый рост большой физической силой и отвагой. Пушкин внутренне боялся, что кто-то, взглянув, какой он маленький, посчитает его недостаточно мужественным. Отсюда его знаменитая привычка носить с собой тяжёлую железную палку и бесконечные вызовы на дуэли, а ещё раньше частые мальчишеские драки. В психологии, кажется, это называется «комплексом Александра».
И характерный выбор при женитьбе, когда невеста оказалась заметно выше его ростом (у Натальи 175,5 см, то есть она на 15,5 см выше Пушкина, на каблуках — выше на голову). Тем самым Пушкин как бы говорил всем: «Пусть я маленький, зато жена высокая, и всё мне нипочём!» Внешне вроде бы нипочём, а внутри себя он продолжал комплексовать. На балах, как вспоминают современники, держался от жены подальше. Пётр и Вера Вяземские свидетельствуют:
«Пушкин не любил стоять рядом с своею женой, и шутя говаривал, что ему подле неё быть унизительно: так мал был он в сравнении с нею ростом».
Сначала он боялся выглядеть смешно. Потом, стиснув зубы, наблюдая, как Наталья танцует с высоченным императором Николаем* и как тот за ней ухаживает, как здоровенный белокурый красавец Дантес открыто волочится за ней, боялся, что их рост и физическая красота окажутся для жены привлекательнее его ума и таланта.
* Если верить Василию Каратыгину, рост государя был 2 аршина 10,5 вершков, что в переводе на современную метрическую систему составляло 189 сантиметров.
Трудно сказать, есть ли тут прямая связь, но не может не удивлять: стихов жене Пушкин не писал. Он — написавший столько строк любовной лирики. Он — всегда приписывавший окружающим черты, которые хотел в них видеть: друзьям, женщинам, царю, и воспевавший затем эти черты в них, о жене в стихах ни слова. Разве что «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…»
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—164) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47)
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 142. Что в «Евгении Онегине» принадлежит Пушкину?
Эссе 143. Почему заглавный герой на протяжении целых глав не произносит ни единого слова?