Прошу простить, но прежде, чем продолжить свои нескончаемые, порой циничные, размышления о жизни Пушкина, позволю себе очень лирическое отступление на заявленную тему, ещё в 1877 году, что «В Евгении Онегине более, чем в каком другом произведении, мы встречаем массу непонятных для нас выражений, намёков...». «Ничего подобного», — откомментировала сразу группа всезнающих и всеведающих читателей.
Спорить с ними я не буду, потому что счастлив тот, кто способен узнать что-то, не прибегая к теоретическому или экспериментальному изучению и опираясь исключительно на собственные ощущения. Знаменитое «а я так вижу» у художников способно оправдать любое сочетание красок на холсте. «Я не читал, но осуждаю» — знакомая философия приспособленцев, позволяющая им гнобить и торжествовать.
Опора исключительно на собственные ощущения, смею думать, малопродуктивна, но, как показывает практика, зачастую агрессивна.
«Вообще-то в Онегине многое понятно интуитивно». (Это как раз и есть с опорой исключительно на собственные ощущения.)
«Какая глупость! И через 500 лет роман "Евгений Онегин" именно как «энциклопедия русской жизни» будет понятен каждому жителю России и для этого ему не надо будет "...лезть в энциклопедию, то есть в Википедию", поскольку никого не оставит равнодушным гениальное».
Предчувствуя нечто подобное (потому что не вчера родился), я даже специально для такого рода фанатов-почитателей поэта вынес в заголовок эссе слова, прямо обращённые к ним, про тех, кто «…способен лишь беспрепятственно путешествовать из одной области невежества в другую». Но некоторые люди, однако, не все простые слова, к ним прямо обращённые, понимают.
«Я прочёл роман в стихах впервые 54 года назад, когда был шестиклассником. Он меня увлёк, всё было понятно, в энциклопедию почти не заглядывал и до сих пор помню первую главу наизусть. А если, что-то кому-то непонятно, то можно и позаглядывать в вики и энцикло педии для расширения своего кругозора. Считаю, что это опять очередная пустая проблема, на пустом месте вокруг жизни и творчества Пушкина».
Мне эта реплика напомнила случай из времён моей молодости, когда я служил инспектором школ саратовского облоно. В одной из школ мне про одну учительницу прямо-таки с восторженным придыханием сказали, что она очень любит Пушкина и всего его знает наизусть. А я, грешник, подумал, что лучше бы она (для профессии полезнее) любила своих учеников и умела преподавать: посещённые её уроки были, мягко говоря, никчёмными.
«Те, кто читает этот роман сегодня — во взрослом возрасте, разумеется, — прекрасно понимают о чём идёт речь. Все дриады, армиды и пр., за редкими исключениями — входят в активный лексикон людей читающих. Иные же ЕО в любом случае открывать не станут, им и пояснения не потребуются».
Я пошёл навстречу этому убеждению и благосклонно ответил: «прекрасно понял, о чём идёт речь», как только начал читать Вашу реплику и прочитал первые пять слов "Ну в общем и целом..." Вы меня убедили, что "все дриады, армиды и пр., за редкими исключениями — входят в Ваш активный лексикон, одного из представителей людей читающих"».
Но вчера знакомая учительница из Читы написала про то, как учительница физкультуры жаловалась ей:
— Какой умный родитель! Сумел найти мой личный телефон, по телефону агрессивно требовал, чтобы я не ставила его сына в ширинку, чтобы не заставляла ребёнка падать и отжиматься. Я и в 11 классе не командую "упал-отжался", а в 1 тем более. И вообще...Как мужчина может спутать ширинку и шеренгу? Мужчина ли этот родитель вообще?
И я подумал: не знаю, мужчина ли этот родитель вообще? А вот какой читатель этот родитель: все ли "дриады, армиды и пр., за редкими исключениями — входят в его активный лексикон»? Хотя вроде бы во взрослом возрасте, разумеется, — и должен прекрасно понимать, о чём идёт речь.
А теперь вернусь к "Евгению Онегину":
Выходит, перелистывая «Евгения Онегина», мы читаем не роман и не поэму, а стихотворный дневник Евгения Онегина. Такова одна из современных гипотетических версий, которая, кстати, объясняет и облегчённый донельзя сюжет, и структуру текста, которая выглядит скомпонованной из обрывков жизни героев и наблюдений-размышлений автора дневника о погоде, о друзьях, о сельской и светской жизни.
Редко кто из пишущих о пушкинском романе в стихах не цитирует строку из известного его письма П. В. Вяземскому от 4 ноября 1823 года (через полгода после начала работы над «Евгением Онегиным»): «Пишу не роман, а роман в стихах — дьявольская разница».
Почему он здесь употребил именно это слово — «дьявольская»? Не потому ли, что уже определил для себя: он затеял грандиозную литературную мистификацию. Подобное художественное решение не было для него необычным, единственным в своём роде, или как теперь говорят, эксклюзивным, он его повторит впоследствии при написании «Повестей покойного Ивана Петровича Белкина» и «Капитанской дочки». Понять механизм пушкинского подхода позволяют публикации Владимира Козаровецкого и Юрия Лотмана. Процитирую небольшой отрывок из недавней полемики Козаровецкого с Минкиным:
«И поистине «дьявольски» подшутит и над современниками, и над потомками, сделав повествователем не себя, а недвусмысленное указание, кто в романе повествователь, спрячет в середину романа (Гл. 3, XXXI):
Письмо Татьяны предо мною,
Его я свято берегу.
Сказано без кавычек, от первого лица — то есть сказано повествователем. Письмо Татьяна писала Онегину, письмо — у него, следовательно, эти слова произносит Онегин, и он повествователь. То есть он рассказывает эту историю про себя самого в третьем лице — вот и весь фокус, который проделал Пушкин, тем самым обманув почти на 200 лет всех читателей, включая и всех нас, и, в том числе, Александра Минкина. А чтобы лишить читателя соблазна предположить, что повествователь всё-таки Пушкин и письмо к нему попало от его приятеля Онегина («Онегин, добрый мой приятель»), в восьмой главе читателю даётся подсказка: «Та, от которой он хранит, Письмо, где сердце говорит». На основании этих строк Ю. М. Лотман и подтверждал, что письмо находится в архиве Онегина.
Для разгадки романа Лотману оставалось совершить один шаг — и он его не сделал, как не сделала его до самого последнего времени и вся наша и мировая пушкинистика. А ведь это Онегин произносит: «Онегин, добрый мой приятель»; это Онегин о самом себе говорит: «Не мог он ямба от хорея, Как мы ни бились, отличить». Лжёт, поскольку он повествователь, то есть пишет стихами весь роман и уж ямб от хорея отличить может. Он выдаёт себя за Пушкина и пытается скрыть, что он повествователь, но Пушкин заставляет его проговориться. Почему именно в этом месте он заставляет Онегина раскрыться («исповедаться невольно»)? — Онегин читает письмо Татьяны, вспоминает, переживает, забывается — и... от первого лица! И мы это место читаем, сопереживаем... и не замечаем, что от первого лица!»
Здесь уместно вспомнить дневник умницы Анны Олениной и отражённую там историю её знакомства с поэтом, которая представлена в романической форме от 3-го лица. Если разобраться, довольно распространённый литературный приём. Другое дело, что Пушкин предпринял столько усилий, дабы окончательно запутать и ввести читателей в заблуждение: кто там рассказчик, кто автор, где настоящий Пушкин, а где образ автора, кто говорит те или иные слова, кто этот молодой человек, то ли опасный нарушитель приличий и правил солидного общества, то ли чудак, которому очень скоро приклеят ярлычок принадлежности к «лишним людям».
Удивительно и печально то, что понять сей букет сложных литературных проблем невозможно без ответа на кажущийся простым вопрос: почему у молодого повесы, с которым читатель знакомится буквально на первой странице произведения, имя Евгений?
Да, странным выглядит художественный текст, претендующий на «звание» романа, который не пробуждает в читателе интерес к событиям, приключениям героев, к тому, что называется сюжетом. (Недостаток сюжета в «Евгении Онегине» начали отмечать многие, особенно писатели, и буквально с момента выхода в свет Главы первой.)
Ещё большей странностью кажется малое количество в романе диалогов и просто прямой речи. Что позволило А. В. Минкину даже написать объёмную книгу «Немой Онегин» и в ней констатировать, что заглавный герой, представленный как чрезвычайно разговорчивый человек, на протяжении целых глав не произносит ни единого слова. Единственное исключение — ледяная отповедь ответ на пламенное письмо юной Тани.
Обуреваемый недоумением Минкин вопрошает: где хоть один пример красноречия? Где хоть один спор? О чём Онегин говорил с Татьяной в последней главе? У них же в Петербурге было несколько встреч, три из которых подробно описаны. Что он ей сказал за целый год? Что он ей сказал в знаменитой прощальной сцене?
И в подтверждение (для наглядности) приводит полный текст речей героя:
«I глава
Всех пора на смену; балеты долго я терпел, но и Дидло мне надоел.
II глава
Ни слова!
III глава
Куда? Уж эти мне поэты! Я не держу тебя; но где ты свои проводишь вечера?
Отселе вижу, что такое: во-первых (слушай, прав ли я?), простая, русская семья, к гостям усердие большое, варенье, вечный разговор про дождь, про лён, про скотный двор...
Скорей! пошёл, пошёл, Андрюшка! Какие глупые места! А кстати: Ларина проста, но очень милая старушка; боюсь: брусничная вода мне не наделала б вреда.
Скажи: которая Татьяна? Неужто ты влюблён в меньшую? Я выбрал бы другую, когда б я был, как ты, поэт. В чертах у Ольги жизни нет. Точь-в-точь в Вандиковой Мадоне: кругла, красна лицом она, как эта глупая луна на этом глупом небосклоне.
(Пропуски отдельных реплик и фраз Минкин по каким-то соображениям всё же допускает, но добавление их, надо признать, не меняет сути дела. — А. Р.)
IV глава
Проповедь «К беде неопытность ведёт» — 5 строф в начале главы. Три пустых вопроса в конце: Ну, что соседки? Что Татьяна? Что Ольга резвая твоя? По сути это один равнодушный вопрос, «из вежливости».
V глава
Ни гу-гу! А тот Онегин, который приснился Татьяне, произнёс одно слово из трёх букв: «Моё». Даже не «моя», а «моё» — как про одеяло, вещь.
VI глава
Мой секундант? Вот он: мой друг, monsineur Guillot. Я не предвижу возражений на представление моё: хоть человек он неизвестный, но уж конечно малый честный. Что ж, начинать?
VII глава
Онегин вообще не появляется. Даже не снится никому.
VIII глава
Скажи мне, князь, не знаешь ты, кто там в малиновом берете с послом испанским говорит? Да кто ж она? Так ты женат! Не знал я ране! Давно ли? На ком? Татьяне! Я им сосед.
Это всё. Совсем всё.
На восемь глав, за восемь лет...
Трудно поверить: на последнем драматическом свидании с Татьяной — расставаясь навсегда с нею (и с читателями) — Онегин не произносит ни слова».
Из этого Минкин делает вывод, что «Онегин — огромное пустое место». Хотя, если согласиться с тем, что «Евгений Онегин» — это дневник Евгения Онегина, то можно признать, что для дневника диалоги и монологи не самая распространённая форма записей. В дневник обычно заносят наблюдения, размышления, оценки событий и людей. Как раз это мы и видим, читая «роман в стихах». По этой же причине мы узнаём, что у Ленского «кудри чёрные до плеч», Татьяна — бледная, Ольга — румяная. Описанием собственной внешности автор дневника себя и впрямь не утруждает — это нормально.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—142) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47)
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 103. Какие-то их жизненные шаги судьбой писались, словно под копирку