За четырнадцать дней и ночей, проведённых в сырой, одиночной камере, успела она передумать-перебрать по мгновеньям всю свою недолгую жизнь. И что успела? Ничего.
Если всё-таки расстреляют, будет жаль, что не стала тем, кем должна была бы стать. Сами собой родились строки:
За этот день, за каждый день отвечу, -
За каждую негаданную встречу,-
За мысль и необдуманную речь,
За то, что душу засоряю пылью
И что никак я не расправлю крылья,
Не выпрямлю усталых этих плеч.
Эх, жаль записать не чем и не на чем, не ногтем же на стене выцарапывать. А стихи они, как дуновение ветра: не успел – улетело.
Однако, «не улетело», осталось и спустя целых 13 лет в Ницце написалось продолжение…
Но тогда, в России, в тёмной камере ни о какой эмиграции и речи быть не могло. Жизнь висела на волоске. И волосок тот должны были вот-вот перерезать острым ножом.
«О Гаяночке позаботится мама и Фрося не оставит» - успокаивала себя, - «А Блок? Что он? Станет ли вспоминать, сокрушаться? Да нет же. Если только на миг взгрустнётся о южной девочке, что приставала с неудобными вопросами»
Стоило подумать о Блоке и на глаза навернулись слёзы. Если бы позвал… Если бы только позвал! Она бы через стены прошла ради него! Не остановил бы ни один конвой! Ни красные, ни белые. Пешком бы до Питера, ноги – в кровь. Но знала – не позовёт. Даже сейчас, когда она на краю пропасти – не позовёт. И от этого хотелось выть.
Тем временем в светлой просторной комнате городского управления, в её бывшем кабинете решалась её участь. Пожилой усатый поручик, окружённый клубами табачного дыма, требовал: - расстрелять!
- Ваше Благородие! – возражал ему высокий есаул, - тут насчёт этой Кузьминой-Караваевой письмо от литераторов поступило.
- Какое ещё письмо?
- Да вот, - есаул положил на стол слегка измятый конверт, - там двадцать четыре подписи, Ваше Благородие. Просят отпустить-с.
- Как это отпустить? – поручик нервно зашевелил усами и вынул из конверта листок.
Почерк был идеально правильный, буквы округлы – явно писали с тем, чтобы читающему было легко разобрать слова. Старались, лиходеи!
Текст письма изобиловал, вежливыми обращениями и ссылками на милосердие и благоразумие высших военных чинов истинной власти. Подхалимы! Между этим светским елеем авторы письма перечисляли заслуги пленницы в общественных делах, её литературные и художественные успехи и прочая и прочая… И выходило будто эта дамочка, нагло переметнувшаяся на сторону красных комиссаров – на самом –то деле никакая не предательница, а чуть ли не святая!
Коснулся взгляд поручика и подписей – их, и впрямь, было много, целый столбец! Да имена всё какие! Не простые! Известные имена: Волошин, Толстой, Омельченко. Н-да-а, вот и поди их разбери.
Вроде бы с врагами якшалась… И что ж теперь с ней делать? Как поступить?
Поручик был человек армейский, прямой и весьма чурался мук морального выбора. Жизнь для него имела лишь два цвета: чёрный и белый. А люди делились на своих и чужих. О полутонах он и мыслить не хотел и посему перепоручил дело Кузьминой-Караваевой есаулу.
- Слушай, Скобцов, суди ты её сам эту эсерку. До того ли мне, когда голова и так трещит со вчерашнего…, - с теми словами поручик нервно бросил письмо на стол и вышел из кабинета.
Есаул – Даниил Ермолаевич Скобцов письмо подобрал, сложил вчетверо и убрал в нагрудный карман. Был он человек грамотный, в прошлом - преподаватель истории, в нынешнем – командир казачьей сотни и депутат новоявленной Кубанской народной республики.
Да, была такая республика вначале прошлого века. Просуществовала, правда, недолго, но чего греха таить – её представитель даже выезжал в самый что ни на есть Париж! Дабы приняли кубанский народ в Лигу наций. Однако, там в Европах, ни о каком «кубанском народе» отдельно существующем на необъятных российских просторах не слыхивали, для них там всё едино - Россия. Да и представитель назад не воротился.
Казаки меж собою не ладили. Одни – желали сепарироваться от пошатнувшейся империи. Другие, и есаул Скобцов в их числе, стояли за «Россию единую и неделимую». Но и те и эти сообща ненавидели красных. Одни поддерживали генерала Деникина. Другие существовали сами по себе, ополчившись сразу против всего мира. Время такое было: брат шёл на брата.
Есаул отправился в тюрьму. Надо же хоть взглянуть на подсудимую, о которой так много хлопочет местная интеллигенция.
Лязгнул замок, в нос ударил спёртый запах человеческих несчастий. На деревянном топчане сидела молодая, статная жёнка. Тонкий луч света, проникающий сквозь крохотное оконца легко касался её рук, покорно сцепленных на коленях. Лица есаул не разглядел, но руки! Какие руки! Белые, длинные пальцы с розовыми ноготками. Он сразу себе представил, как эти пальцы касаются клавиш рояля или перебирают струны гитары или же весело парят над холстом, зажав кисть. Нет, эта мадам, не из простых. Он и заговорил с ней не сразу, внезапно почувствовав себя зелёным юнцом.
А когда она стала отвечать на его вопросы, смутился ещё больше. Как мало в ней было земного, бабьего. Вдруг захотелось защитить её, увести из этой вонючей камеры, где ей, ну совсем не место. И вообще спасти её любой ценой! Высшая мера? За что? За пособничество большевикам, за национализацию санатория и винных погребов? Да ить, не для себя же она старалась. В санатории разместили холерных детей. Ну а погреба… Да, чёрт с ними с погребами.
Вот так он, Даниил Скобцов и повстречал свою суженую. На суде сделал всё для её защиты и увёз в Екатеринодар, где их обвенчал знакомый священник.
(Продолжение следует) - здесь!
Иллюстрация - живопись неизвестного мне мастера
Начало истории - ТУТ! и 2 часть, 3 часть, 4 часть, 5 часть,
6 часть, 7 часть, 8 часть, 9 часть, 10 часть, 11 часть
Спасибо за внимание, уважаемый читатель!