РОМАН И МАРИЯ
Не знаю, чем был не мил А.Ф. Ключникову мой дед, но он всячески старался принизить любые его деяния. Вот и в данном отрывке из «Воспоминаний» не сказано, кто «вызвал» в Верхнюю Гнилушу подмогу из других населенных пунктов – сотовых не было, а почту с телеграфом повстанцы заняли в первую очередь. Добровольным «гонцам» нужно было прорываться из окружения, рискуя жизнью, что они и сделали. Не знаю, кто и как добирался до Верхнего Мамона, а в Павловск пешком бежал мой дед. В работах других краеведов, касающихся этих же событий, коротко упоминается, что «Р. Цыбину удалось прорваться в Павловск и сообщить о мятеже». От той окраины, где он жил и работал, до «старого» центра Верхнего Мамона километров десять (для пешехода это тоже расстояние), но до Павловска – сорок, почти марафонская дистанция. Как ее преодолел за несколько часов полуслепой (диоптрия минус девять), не особенно сильный физически парень, для всех его друзей было загадкой. Однако около трех ночи он уже стучал в дверь дома, где жил знакомый военный. А концерт начался довольно поздно – с таким расчетом, чтобы, сделав все домашние дела (скотину голодной ради концерта никто не оставил бы) к началу успели те, кто жил далеко от школы, и часть номеров участники успели показать, следовательно, повстанцы напали приблизительно около десяти часов вечера.
Романа выручила двоюродная сестра. Когда школу окружили, выбраться из окон никому не дали – начали стрелять. Женщинам было разрешено выйти без досмотра (но многим при этом достались тычки кулаками или удары плеткой). В спектакле или фрагменте спектакля дед должен был играть то ли сумасшедшего, то ли юродивого (не исключено, что это был отрывок из «Бориса Годунова»), и одеяние было соответствующим: какие-то разбитые обрезки валенок на ногах, подштанники и драная бабья «плюшка» (утепленный плюшевый жакет). Сестра, столкнувшись с Романом, подала ему снятую с головы косынку. Подштанников в толпе и темноте видно не было, верхняя часть – вполне «женская». Не узнали сразу Романа еще и потому, что, готовясь к выходу на сцену, очки он снял и положил в карман. Невысокая сутулая «бабенка» мелкими шажками просеменила через школьный двор и вдруг сиганула через невысокий штакетник, на миг показав при свете факелов, что ноги были прикрыты не женской юбкой, а мужским исподним.
- Ромка!!! – закричал кто-то за спиной. – Ромка!!! Цыбин!!! Это Ромка!!! Держи-и!!!
Роман был уже в лугу. Некоторое время петлял по тропинкам, прислушиваясь к шуму позади, но вскоре понял, что оторваться удалось, и направился в сторону Павловска…
- Про Калитву знали, конечно, - рассказывал уже в 60-х годах воронежским краеведам какой-то гостивший у моего деда старик (их много приезжало, возможно, тот самый командир роты). – Но со стороны Мамона, Гнилуши ничего такого не ждали – в тот день хотя бы. И вдруг ночью грохот – прямо дверь выбивают! Подбегаю, спрашиваю: «Кто?». Вдруг из штаба прислали, а я в подштанниках выйду… неудобно. «Это я – Роман», - говорит. Открываю – врывается сумасшедший, чуть с ног не сбил. Аж оторопел сначала: что это с парнем случилось? Потом он объяснил. Ну, мы и выехали сразу же…
Забегая вперед, добавлю, что Ключников не раз «катал телеги» на моего деда в «важные органы» и пытался дискредитировать его устно. Совсем недавно я, пересматривая очередную связку старых писем, прочитала одно от кого-то из дедушкиных знакомых: человек возмущался, что деда исключили из партии с формулировкой «негодный и ненадежный», и задавался вопросом: «Почему это Ключникову поверили, а вам нет?». Конверта не было, в конце письма стоит подпись, начинающаяся с буквы «Я» - то есть, фамилия автора письма могла быть Яковлев или Яньшин, больше фамилий на «Я» в нашей местности нет. И совсем уж «вершиной» стало письмо самого Ключникова, которое деду вручил один из маминых родственников, работавших в Кремле. Это было уже в начале 60-х годов, у дяди, сотрудника КГБ, был запланирован отпуск, он зашел в свой отдел – оставить координаты, как положено. И тут один из сотрудников, услышав, что он едет в Павловский район, поинтересовался, далеко ли Верхний Мамон от того села, куда он едет, и радостно всучил ему письмо – дескать, съезди заодно, посмотри на человечка, о котором речь. Увидев знакомую фамилию, дядя засмеялся:
- Да знаю я его! Сашки, свояченицы моей, свекор. Учитель. Елена с ним работала недолго. Уважаемый человек. Чего это вдруг?.. Ладно, загляну.
И привез это письмо деду – на память, так сказать. Хранилось оно долго, мы с мамой наткнулись на него в 88-м, когда разбирали документы после смерти бабушки. Особенно обсуждали один момент: «…Пора разобраться с этим Романом Васильевичем по-настоящему. Я уверен, что он в гражданскую и оружия в руках не держал». Как раз в то время «гласности и перестройки» начали говорить о не всегда достойном, мягко скажем, поведении красных, начали публиковать материалы о «второй стороне», многое конкретно для нас новостью не было – в связи с судьбами родственников-дворян. По поводу того, что дед Роман «в гражданскую оружия в руках не держал», мама сказала:
- Впору это письмо в рамочку вставить и на стену повесить, чтобы все знали: Роман Васильевич никого не убил!..
Однако это будет почти через семьдесят лет, а все это время дед жил под шипение недоброжелателей…
В конце 1921 года Роман женился на заведующей местным детским домом Марии Пугачевой. Его мать только руками всплеснула, когда он вместе с молодой женой привез и ее «приданое» - младших сестер. Правда, Зина и Полина были большими, поэтому в доме старшей сестры не задержались – Зина устроилась на работу в Павловске, а Полина «выскочила» замуж в пятнадцать лет. Младшая, Катя, дочь отчима, долгое время была единственным ребенком Марии и ее мужа. Двух первых сыновей (обоих назвали Володей, как хотела мать Романа) молодая пара потеряла. Первый родился слишком преждевременно после того, как Мария подняла опрокинувшуюся телегу. Супруги перевозили сено, Роман шел рядом с лошадью – на телеге места не было. Испугавшись чего-то, лошадь рванула телегу на неровной дороге, та накренилась, и стог накрыл идущего рядом парня. Испугавшись, что муж задохнется под сеном, Мария с другой стороны изо всех сил потянула телегу на себя и выровняла ее. Без последствий такое обойтись не могло – Мария едва выжила после тяжелых родов, ребенок прожил всего несколько дней. Второй сынишка умер после того, как его искупала (тогда новорожденных сразу же купали) в ледяной воде, только что вытащенной из колодца, пьяная акушерка. Врач сказал Роману, что они имеют право подать на нее в суд, но Роман отказался, и Мария, несмотря на собственное горе, с ним согласилась: акушерка была матерью того парня, который ухаживал за Романом в Богучарской тюрьме, и запила она именно после смерти сына…
20-е годы для меня в данном случае – «белое пятно». Я вдруг обнаружила, что об этом периоде из жизни бабушки и дедушки Цыбиных совершенно ничего не знаю – почему-то сами они ни о чем, что произошло бы в эти годы, не говорили. Один раз посмеялись, вспомнив, как разыграл дедушкину мать его двоюродный брат Иван. В отсутствие Романа и Марии (они как педагоги и активисты находились на каком-то собрании или мероприятии) привезли и высыпали возле ворот новое (на тот момент) для села топливо – каменный уголь. Пришедший к Роману брат решил подшутить: с озабоченным видом взглянув на небо, где бродили темные облака, начал сетовать:
- Что ж у тебя такие плохие хозяева, теть-Поль? Дождь заходит, а они где-то сидят. Сейчас все намокнет – гореть потом не будет.
Супруги вернулись домой в тот момент, когда мать, ругая на все лады нерадивую молодежь (пока в пространство), таскала старые половики, чтобы спасти уголь от дождя, а, встретив сына с невесткой, набросилась уже непосредственно на них. Когда выяснили в чем дело, долго смеялись:
- Мам, ну, ты что – Ваньку не знаешь?
- Ну, я же не знаю ничего про этот уголь, а он так серьезно… вот я и поверила, - мать немного обиделась на племянника: ему шуточки, а она впустую время потратила, нервничала – и в конце концов теперь выглядит глупо…
Пожалуй, это единственный случай из жизни папиных стариков в 20-е годы, который я запомнила. Точно так же я совершенно не знаю, как и когда дед учился в пединституте – казалось, он всегда был учителем химии и биологии, причем, первым в районе дипломированным учителем химии. И когда они переехали в Верхний Мамон, тоже не в курсе. Мой отец родился в 1931 году, дядя Женя, его средний брат – в 1938. Жили они в длинном здании напротив двухэтажной школы – там были квартиры для учителей. Бабушка работала в начальной школе за три километра от дома. В среднюю школу (тогда еще она называлась школой крестьянской молодежи – ШКМ) ей долгое время дорога была заказана: там работал дедушка, и он относился к специалистам «дефицитным». Такие вот были времена: членам одной семьи в одной школе работать было нельзя. Помог перевестись один из районных начальников, чей ребенок учился у бабушки. Увидев однажды, как она со своими больными ногами ковыляет с работы, он поставил вопрос о переводе ее в среднюю школу. Работали, как все.
Самым страшным были вызовы в НКВД: после исключения из партии дед до конца своих дней числился в «политически неблагонадежных» (что, впрочем, распространилось и на моих родителей, и даже на меня). Среди всевозможных черновиков мне, уже взрослой, попалась небольшая бумажка – записка от начальника НКВД Пирогова: зайдите, мол, Роман Васильевич, примерно часов в десять вечера, я еще на работе буду, кое-что уточнить надо. «Примерно», надо полагать, означало «минута в минуту». Дед уходил, а бабушка не спала до утра, гадая: вернется или нет? Со слов отца (а он в детстве явно «развешивал уши», когда разговаривали взрослые), Пирогов больше давил психологически: вызов в позднее время, несколько вопросов «по кругу» до утра, пистолет на столе… Для «физического воздействия» был подручный – садист-участковый из местных. Не знаю, какую уж такую страшную антисоветчину «вымуливали» из деда, но дошло и до метода, которым тогда часто пользовались: пальцы левой руки в дверь, а в правую – ручку, чтобы подписать протокол допроса. Верхние фаланги четырех пальцев на левой руке у деда были заломлены на тыльную сторону почти под прямым углом. Исходя из того, что деда не арестовали и не сослали, он это выдержал и ничего не подписал, хотя «впечатления» тоже остались: лет через тридцать, во времена моего детства, когда в сутолоке прищемили дверью пальцы кому-то из малышей, дед сначала обматерил всех взрослых – и своих, и гостей, а потом неделю лежал с сердечным приступом – человек, прошедший белогвардейскую тюрьму и допросы в НКВД, не выдержал чужой боли...
Перед войной Роман (теперь уже Роман Васильевич) перевез в Верхний Мамон свою мать: она с каждым днем теряла зрение, когда, кажется, дальше уже и терять нечего. Очки она не носила, да и вряд ли в те времена делали настолько сильные линзы, которые подошли бы ей. Даже в 60-е годы дедушкины «минус девять» можно было купить только в Воронеже и не в любой момент, и если уж попадались, то дед покупал сразу несколько (если сам на тот момент находился в областном центре), иногда присылали друзья, проживающие в городах – для деда это был праздник. У его матери, судя по всему, зрение было намного хуже. Бабушка вспоминала, как свекровь, когда дед впервые привел ее, на тот момент молодую жену, наклонилась к ее лицу практически вплотную, чтобы рассмотреть, то есть, как минимум, у нее были те же самые минус девять-десять. Странно, что прабабке при таком дефекте удалось выйти замуж – это в те времена, когда на здоровье смотрели в первую очередь. Бабушку поражало то, что свекровь ставила в печь чугунки-горшки-кувшины вслепую, глядя при этом куда-то вверх, – и при этом ничего не разбила и не опрокинула, и ничего у нее никогда не подгорало, хотя в печку она не заглядывала – все равно это было бы бесполезно, очевидно, готовность определяла просто по запаху. Каким-то образом ей удавалось и на грядках что-то выращивать, впрочем, на лозовском черноземе все растет практически само, я уже говорила, что земля там потрясающая. Тем не менее, возраст, здоровье все хуже, поэтому дед разобрал дедовский дом, перевез его в Верхний Мамон и поставил на пустыре неподалеку от своей квартиры. В этот же дом переселилась вся семья в годы войны, когда здание, в котором были квартиры учителей отдали под госпиталь. Тогда же дед дал потрясающий «блиц-урок».
Фронт приближался к Дону, началась эвакуация. Дед решил забрать реактивы из кабинета химии – и чтобы не растащили и не покалечились, и сохранить для работы после войны (как и многие, был уверен, что «все это» ненадолго. Поскольку нести предполагалось довольно много, он взял с собой старшего сына – моего отца. В кабинет химии они вошли, когда группа солдат уже начала бить склянки, при этом предварительно попробовав на язык все, что напоминало сахар. Увидев, как ближайший к двери солдатик подцепил пальцем из баночки с надписью… (отец называл какое-то сложное и ядовитое соединение) и подносит «сахар» ко рту, дед, матерясь, подскочил к нему и выбил банку из рук. С другого конца кабинета, на ходу доставая из кобуры пистолет и тоже матерясь, бежал капитан. Как вспоминал папа, если опустить все особо сильные выражения, то это были всего-навсего вопрос и ответ:
- Кто такой?
- Учитель химии из этой школы.
Потом дед обрушился на присутствующих:
- Вы в школу ходили? Сколько классов? Что по химии было?
Услышав, что многие окончили десять классов, а капитан – бывший студент политеха, и оценки у всех были хорошие, дед совсем озверел:
- Не у меня вы учились! Либо «двойки» были бы, либо «пятерки» настоящие! Вы хоть бы, ..., посмотрели, что вы в рот тащите! Вы же перетравиться на… могли!
И устроил настоящий экзамен по химическим соединениям. Выяснилось, что многое забыто.
- Хороший учитель, - задумчиво проговорил капитан, почесав в затылке. – Объяснил понятно… теперь запомнили… Вы всегда так объясняете?.. - и захохотал.
Посмеявшись, солдаты собрали то, что еще было цело, отнесли к нам домой, помогли закопать. Реактивам теперь было страшно только попадание бомбы, но бомба не попала (она взорвалась рядом с домом), так что, когда занятия в школе возобновились, дед пришел на урок с наглядными пособиями.
Использование материала без разрешения автора запрещается
Дорогие друзья!
Пишите отзывы в комментариях, ставьте лайки и подписывайтесь!
От вас зависит развитие канала.