РОМАН И МАРИЯ
В это же время Верхнюю Гнилушу заняли белоказаки, которые тут же начали искать семьи активистов. Кто-то сообщил им, что в селе находится в связи с болезнью политработник Богучарского полка. Еще не оправившегося после тифа Романа привезли в Богучарскую тюрьму. От соседей по камере он узнал, что несколько дней казаки расстреливали взятых в плен под Кантемировкой красногвардейцев, и среди тех, кого расстреляли всего три дня назад, был средний брат Романа – шестнадцатилетний Степка. Среди немногочисленных старых фотографий сохранилась одна – изображающая четырех вооруженных саблями мальчишек в папахах с нашитыми наискосок красными полосками. На обороте надпись «1918 год». Исходя из того, что эта фотография сохранилась именно в семье деда, могу не очень уверенно предположить, что худенький блондинчик во втором ряду слева и есть тот самый Степка. Даже при том, что он получился на фотографии нечетко, на эту мысль наталкивает сам тип, характерный для многих родственников моего деда Романа: тонкое лицо, прямой нос, почти белые волосы. Если я не ошибаюсь, и это действительно он, то на шестнадцать лет он не выглядел – тринадцать-четырнадцать от силы, да и друзья его, кроме одного, такие же. Противостоять в бою казакам, которые целыми днями тренировались на том, что перерубали одним ударом целые охапки лозы, эти дети, естественно, не могли. Тем, кто погиб в бою, можно сказать, повезло. Попавших в плен гнали пешком от Кантемировки до Богучара, а это пятьдесят километров – голодных, избитых. Еще несколько дней над ними издевались на допросах, хотя эти мальчишки однозначно не могли знать какие-то штабные секреты. А потом смертный приговор…
Вряд ли мой дед Роман выжил бы в застенках, если бы не односельчанин-медик. Не знаю уровня подготовки того парня. Бабушка говорила, что это был студент медицинского факультета (вуз она не назвала, очевидно, сама не знала), сын одной из акушерок Верхнегнилушанской больницы. В книге одного из местных краеведов отмечен факт, что вместе с моим дедом казаки арестовали еще четверых жителей Верхней Гнилуши, двое были расстреляны, и об одном из них говорится, что во время Первой мировой войны он был санитаром. Бабушка тоже говорила о том, что спаситель моего деда был расстрелян там же, в Богучаре. Думаю, что речь шла об одном и том же человеке: абсолютно не исключено, что студент-медик решил на какое-то время оставить учебу и отправился на фронт, а после окончания Первой мировой вернулся домой и включился в строительство новой жизни. Как бы то ни было, парень, насколько это было возможно в условиях тюрьмы, ухаживал за Романом, пока тот не окреп немного. Он же придумал способ помочь Роману вырваться из тюрьмы – прикинуться сумасшедшим, благо артистические данные были. Может, хоть он в живых останется (на себе многие уже однозначно поставили крест). Снабдив Романа знаниями о поведении душевнобольных и наскоро проверив, как это выглядит на практике, односельчанин сообщил охраннику, что мальчишка «повредился в уме», и ничего удивительного – умерли только что отец с братом, второго брата расстреляли, сам болел, еле выкарабкался, а теперь вот не ест, не спит, шепчет что-то непонятное. Вызванный фельдшер ничего определенного не сказал – ну, вроде похоже… Судебно-медицинской экспертизы у казаков не было, поэтому «проверка на ненормальность» была самой простой: Романа несколько дней подряд выводили вместе с очередной партией приговоренных на обрыв над Доном. После залпа он оставался перед шеренгой казаков один, и его снова гнали в тюрьму. Однажды рядом поставили и того молодого медика, и Роману больших усилий стоило не обернуться после выстрелов и не посмотреть под обрыв, куда упал односельчанин. Из истории революции и гражданской войны знаю только один аналогичный случай: точно так же выводили «как будто на расстрел» Тер-Петросяна – легендарного «Камо».
Через несколько дней такой «проверки» Романа отправили домой в сопровождении двух казаков. Один правил лошадью, другой сидел у изголовья лежащего на сене парня. Очевидно, сомнения в сумасшествии «коммуненка» все-таки были – казак время от времени наводил на него винтовку и наблюдал за реакцией. Но Роман к этому моменту так был измучен, что на дуло в нескольких сантиметрах от лица смотрел с равнодушием уже не наигранным. Его довезли до дома и сдали матери. О смерти Степы Роман ничего не сказал, и моя прабабушка ждала среднего сына всю жизнь. Уже умирая, она просила мою бабушку:
- Марусенька, если вдруг Степа откуда-нибудь приедет, ты же его приветь – у него, кроме вас, тут никого нет…
В 1921-м году Роман был делегатом VI съезда партии, после чего был из партии исключен – за то, что не поддержал линию правительства. Луначарский, говоря о первостепенных задачах в плане образования и культуры, в частности, сказал, что в первую очередь надо в каждом селе организовать любительские театры. Сидящий неподалеку от трибуны Роман выкрикнул: «В первую очередь надо трупы с улиц убрать и больницы построить!». Потом последовала неодобрительная реплика по адресу НЭПа, по поводу национализации земель («Значит, Столыпин землю крестьянам дал в постоянное пользование, а мы отберем? И говорим: «Земля – крестьянам?»). Дерзкого белобрысого очкарика взяли на заметку и по возвращении его в Верхнюю Гнилушу было проведено экстренное заседание местного партбюро, на котором Роману предложили положить партбилет на стол. Было невыносимо обидно и за то, что члены правительства не вникли в проблемы «на местах», и за то, что одним махом были перечеркнуты его агитационная и просветительская работа, участие в гражданской войне, белогвардейская тюрьма. Человек решительный по натуре, Роман и тут попытался все завершить радикально. Стрелял он себе в грудь, пуля прошла навылет рядом с сердцем, чудом не повредив крупных сосудов, даже выздоровел быстро. Всю свою жизнь дед пытался восстановиться в партии, наверное, несколько сотен писем написал в ЦК КПСС с просьбой пересмотреть его персональное дело, тем более, реальная обстановка показала, что, критикуя планы «свыше», он (на тот момент двадцатилетний мальчишка) был прав: недолго и НЭП просуществовал, и землю крестьянам дали. Ответов не было. Заново его приняли в партию в 1967 году...
Немало разочарований и откровенного неприятия принесли и продразверстка, и национализация земель. То, что люди из «высших эшелонов» начала 20-х годов не были готовы к своим ответственным должностям (наверное, многовато «кухарок» оказалось среди тех, кто правил государством), доказывает тот факт, что против государственной политики выступали уже не «темные» и «отсталые», которые «не понимали текущего момента» и действовали «стихийно» и «спонтанно», а большевики, которые только что проливали кровь за обещанное светлое будущее. В октябре 1920 года на юге Воронежской области начался мятеж против продразверстки (политика большевиков по изъятию хлеба у крестьян). Мало кто из простых тружеников соглашался отдать практически весь выращенный хлеб просто так – за идею. Всем надо было кормить семьи, оставить часть семян для посева на следующий год, излишки можно было продать, чтобы купить что-либо нужное – не все ведь росло на крестьянских огородах! После отъезда груженых телег во дворах оставались окруженные голосящими бабами угрюмые мужики, которые растерянно смотрели в пустые амбары и думали, доживет ли семья до следующей «весенней травки». Среди тех, кто возглавлял мятеж в своих районах, назывались имена людей солидных (отнюдь не местного хулиганья) – например, Г. Колесников, бывший командир эскадрона из Богучарского полка Малаховского (в Старой Калитве), Д. Гридин, председатель Верхнемамонского волостного ревкома, и другие. Восставшие разоружали и изгоняли ответственных за продразверстку, попутно «компенсировали материальный ущерб» (попросту грабили).1 мая 1921 года началось восстание в Верхней Гнилуше. Вечером в школе состоялось праздничное мероприятие с большим концертом. Приведу отрывок из воспоминаний бывшего командира Верхнемамонского отряда ЧОН Ключникова Антона Фроловича. Рукопись хранится в архивах фонда музея Верхнемамонского лицея. Нижеприведенный фрагмент использован в книге «Лозовое» Д.Ф. Шеншина, учителя истории, краеведа, на стр.43-44:
«…Повстанцы окружили школу, выстрелом потушили лампу, началась паника. Из дверей выпускали по одному, осматривали каждого и обыскивали. Узнали коммуниста Башкирова Кузьму Ивановича и тут же во дворе школы расстреляли его. Для подавления восстания из Павловска была вызвана карательная рота (ком. И.П. Иванов) и конный отряд милиции из Верхнего Мамона (ком. А.Ф. Тюленев), а также Верхнемамонский отряд ЧОН под моим командованием. Повстанцы были арестованы, к работе приступила карательная тройка во главе с коммунистом Самойловым. За несколько дней было расстреляно много повстанцев, в том числе организатор Коротких, а Лыков скрылся, но не ушел от заслуженной кары. Через несколько дней мне сообщили, что Лыков скрывается на краю села в нежилом помещении. Ночью я немедленно выехал с отрядом ЧОН в Гнилушу, окружили эту хатку и подожгли со всех сторон. Царский офицер Лыков сгорел вместе с хатой»…
Вот так скупо, вскользь, как «про между прочим», авторитетный в райцентре человек рассказал о жестокой расправе над другим человеком и назвал это «заслуженной карой». Взять живым царского офицера чоновцы даже не попытались – опасно же...
Использование материала без разрешения автора запрещается
Дорогие друзья!
Пишите отзывы в комментариях, ставьте лайки и подписывайтесь!
От вас зависит развитие канала.