На улице погода плюс тринадцать, погода на улице ясная, солнечная. На южной стороне тепло, почти как летом, зелёные листья повыстреливали, уже даже пьяные валяются. Зато на северной стороне, во дворе, по-прежнему ранняя весна на той стороне, на почве всё ещё заморозки. Песочницы ещё не оттаяли.
На лавочках сидят бабульки в зимних куртках, в шапках, в сапогах и гамашах, с варежками. Шмыгают носами, ежатся, постанывают, стойко переносят мороз и северный ветер, дующий специально для них, как холодная вода из душа. Деревья вокруг них все ещё голые, а люди одетые, как в экспедицию на северный полюс или в Антарктиду. Их лето не за горами, а за углами.
Как здорово, когда, чтобы поехать на юг, достаточно повернуть за дом. Но зачем, если можно положить на лавочку подушку? И сидят они, и глядят на них окна, занавешенные занавесками, заклеенные фольгой, закрытые жалюзями.
И вдруг, весть: кладбище горит, кладбище сгорело! Сгорело за ночь кладбище "На Каланче", с крестами и памятниками, ограды остались и чернота земли с пеплом. А как же Родители?
Ах, беда!
А сколь сгорело? Да половина! Ан какая? Аж от самого входа и пошло направо, всё выгорело до чиста, одни железки стоят, обгорелые. Ай!
Волнуются старухи, и жар погара кладбища согревает их, исцеляя артрит. Как пойти, как перенестись, вспоминают, кто у кого и где похороненный лежит. Оказалось, что у всех мужья лежат, а у кого-то и дети. Самим-то охота.
Поволновались.
А! Время к обеду.
-Ну, что, пошли Скабееву смотреть.
Поднимаются, стучат палками, ползут к подъездам своих холодных домов. Бельмы окон провожают их.
Решили, всё же, не всё кладбище сгорело, тем, кто в земле, никакого вреда не было, и слава Богу. А кресты можно понаставить, есть кому.
Идите, бабушки.
