Степан с утра возился с мотоциклом в пристройке. Помыл его, смазал солидолом ступичные подшипники, цепь и спицы. Прикрыл брезентом и с сожалением оглядел «верного коня», загнанного на зиму в «стойло». И покататься на нем летом толком не удалось. Может, продать мотоцикл кому? Или подарить? Васька, например, был бы рад.
А как ему подаришь? На отцовские деньги куплен. Разбежался, даритель какой… Заработал сам хоть копейку? То-то! Степан присел на чурбачок и задумался. Как-то все по-дурацки в жизни происходит. Вроде бы все есть у него, у Степки. Мать, отец, бабушка. Друзья ему всегда рады. Васька – лучший кореш, всегда поймет и разрулит любую проблему. Степка сыт и обут, и даже мотик у него есть. Живет он в самой сильной в мире стране, и горя не знает: не надо думать о куске хлеба, не надо копить на учебу, и он может в любой момент сесть в самолет и улететь на Камчатку. Или в Калининград. За границу смотаться было бы интересно. Узнать, так ли живут там на самом деле, как показывают в «Международном обозрении» Ирка на этот счет иронично хмыкала и называла Степу наивным дурачком.
Ох, Ирка, Ирка. Все в ней хорошо, и друг она отличный. Когда Степка весь день прогулял с Машей, так и не поехав на Царицыно озеро, Ирка даже глазом не моргнула. Не возмутилась, не обиделась. Пожелала «счастья в личной жизни» и деловито переключилась на другую тему, кратко и в красках рассказав, как отдыхалось на природе. Как пацаны надумали купаться, и девчонки, весело запищав, рванули за ними в воду, и с таким же писком побежали обратно на берег. И парни выскочили все синие.
- В озеро прыгали, были на мужчин похожи! – хладнокровно рассказывала Ирка, - а потом… Ха-ха-ха, превратились в бесполых существ!
Она вдруг расхохоталась, и даже Степка, озадаченный бегством Маши, не выдержал и рассмеялся тоже.
Отличная подруга. Лучше и не надо. Мама всегда поощряла Степкину дружбу с Ириной.
- Держись этой девочки, сынок! Это не девочка, а клад!
Может, у Степы с Ирой все бы и сложилось. Но появилась Машенька. Пугливая, нежная, маленькая Машенька… Как все сложно с ней…Как все странно устроено в этой жизни. Повидать бы ее хоть одним глазком…
Степан решил сходить сегодня к Люське. Явно она в деревне. Праздники же. Выяснит у нее причину Машиного отказа, а, может, получится уговорить ее посодействовать? Да и вообще, надо бы ввести Люсю в курс дела, насчет Васькиных страданий. А то ходят вокруг, да около, как дети, честное слово…
А Люся вымоталась к вечеру настолько, что сил никаких не осталось. Вдвоем с матерью они нарезали шпик и, плотно утрамбовав его с солью и чесноком в кадушке, прикрыли матерчатой тряпицей и оставили на холоде в маленькой кладовой, рядом с бочками соленых рыжиков и гладушек, с квашеной капустой и огурцами. Потом облили кипятком деревянный стол и ножиком отскребли жир и грязь.
Люся вытряхивала дорожки и мыла посуду. Мать, вытерев пот со лба сказала:
- Мясо и колбасы отложим на завтра. Надо мужиков уважить. Да еще и гости вечером.
«Дались ей эти гости» - недовольно подумала Люся. Но мама уперлась. Спорить с ней было бесполезно. Какая-то важная птица, что ли? И не говорит ничего, как партизан.
Маша поднялась с постели, кое-как добралась до окна и глазела на улицу. Глаза ее вдруг распахнулись от удивления. В калитку стучал – Степан!
- Люся! – только и могла сказать она.
Люся все поняла. Коротко приказав подруге оставаться на месте, выскочила на улицу. Сердце ее колотилось бешено: она не понимала, почему Степан пришел именно в этот дом. Зачем? Ведь он не знал, что Маша здесь. Или знал?
- Привет, Люси! – Степка улыбался всеми своими тридцатью двумя зубами.
- Ну, здравствуй, - У Люси не хватало дыхания. Ох, сердце, да не колотись ты так…
- Я хотел бы с тобой очень серьезно поговорить. Отойдем?
Люся кивнула, отперла щеколду и вышла за огороду. Она, как раненная птица, уводила Степана подальше от дома, подальше от Маши. И Маша видела все. Она зажала рот руками, чтобы не зарыдать в голос. На ее глазах творилось что-то невообразимое, неправильное, и она не знала, что делать.
***
- Как дела, Люся? Куда пропали? – Степка, такой решительный несколько минут назад, совсем растерялся перед строгим взглядом девушки.
- Нормально, Степа. Я никуда не про…
- Я не о тебе, извини. Я про Машу. Что с ней происходит? – перебил ее Степан.
Что-то недоброе таилось в Люсиных глазах. Зрачков почти не видно в холодной черноте. Ненависть в них? Боль? Побелевшая вся, она кусала губы и молчала. Но потом, словно выплюнула, проговорила тяжелые слова, склизкие, словно речные камни, поднятые со дна:
- Степа, с Машей все в порядке. Так бывает. Ты же не маленький – должен понимать. Ее от тебя тошнит.
Степан отпрянул.
- Не может быть!
Глаза Люсины блеснули сталью наточенного ножа.
- Может. Ты думаешь, если красивый, так все от тебя млеют? А вот нет. Маше ты не нужен. Она смеялась и говорила, что ты – слюнявый идиот. Скучный, нудный и целоваться не умеешь. А гонору сколько! Сразу под юбку лезешь…
- Этого не может быть, Люся. Ты врешь! – Степан схватил ее за плечи и встряхнул.
Люся улыбнулась и, смеясь, повторяла:
- Не вру, не вру, не вру! Ты ничего не видишь и видеть не хочешь! У тебя в голове тупые мечтания: Машка, Дашка, Парашка! И ты не видишь, что рядом с тобой человек, который жизнь за тебя отдаст! Да! Жизнь! Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу! Будь ты проклят! – она почти кричала, и черные глаза ее пылали, горели дьявольским светом, пугали и завораживали!
- Вре-е-ешь, тварь! Вре-е-ешь! – Степан кричал в белое, ни кровинки, лицо Люси, - вре-е-ешь!
Но Люся, только-только готовая испепелить его взглядом, вдруг потянулась к Степкиным губам и поцеловала их крепко-крепко, больно укусив до крови. По подбородку Степана потекла струйка крови. Он отбросил от себя девушку яростно, как будто и не Люся это была, а гадюка.
- Пшла прочь! Ты чокнутая! Ты ненормальная! По тебе психушка плачет!
Степан, круто развернувшись, быстро пошагал прочь. Люся осталась в одиночестве. Ее трясло, и губы, на которых остался медный, кисловаватый вкус Степкиной крови, дрожали. Зубы лихорадочно выстукивали дробь.
На мерзлую землю ложился мягкий, пушистый, первый снег. А Люсе казалось, что не снег это, а пепел.
На Люсины плечи легли чьи-то сильные руки.
- Ты чего, дочка, стоишь с голой головой? Пойдем домой, замерзнешь.
Романов аккуратно обнял девушку и повел домой. Люся еле-еле, нога за ногу заплеталась, побрела, ведомая мужчиной. Она чувствовала слабый запах одеколона от председателя. «Зачем он так надушился? Как женщина» - думала Люся. И это даже не Люся думала, а кто-то другой, отстраненно наблюдавший за ней со стороны.
Романов привел Люсю к калитке, помог зайти во двор, тщательно вытер сапоги о тряпицу, брошенную перед дверью. В сенях вкусно пахло жареным мясом и луком. «Одеколон, мясо, лук. Наверное, этого гостя и ждала мать. Интересно» - отстраненный наблюдатель, поселившийся в пустоте, раньше бывшей Люсей, равнодушно отмечал результаты своих наблюдений.
Романов постучался, и дверь открыла встревоженная Маша. Поздоровавшись со смущенно покашливающим председателем, Маша вглядывалась в лицо Люси. Бледность и отсутствие хоть какой-нибудь мимики серьезно испугали Машу. Из-за занавески выскочила Анна. Она гладко причесала волосы и надела нарядную кофточку. Но лицо Анны, такое же белое, как и у дочери, не выражало радости. Красивый рот женщины кривился в нервном тике, а между бровями легла глубокая поперечная морщинка.
- Проходите, проходите, товарищ Романов, присаживайтесь, - и ее суетливое «товарищ» настораживало и смущало председателя.
Он неким наитием, звериным чутьем понял: никакого разговора не получится, и лучше уйти, пока не поздно, но упрямая Романовская натура, взбеленившись, не дала ему это сделать. Он уселся за стол, звякнув медалями на новом пиджаке, крякнул и покраснел. Анна сняла с каменных плеч дочери пальто и насильно усадила ее на стул. Взгляд Машиных глаз беспокойно перебегал по лицам взрослых и подруги, а сердце ждало бури: с Люсей стряслось что-то. Это «что-то» как мина замедленного действия улеглось где-то на дне Люсиной души, и хватило бы одной искры, чтобы случился взрыв.
Анна разлила водку по рюмкам.
- Картошечки подложить вам, Николай Алексеевич? – спросила она, - накладывая в тарелку Романова жареное мясо.
Тот неопределенно кивнул, дожидаясь, когда же Нюра угомонится и присядет, наконец. И Нюра угомонилась. Романов поднялся с рюмкой в руке.
- Ну, девчонки, Анна Ивановна, с великим вас праздником, с днем октябрьской революции! Живите счастливо. Иначе и быть не может!
Взрослые чокнулись и выпили. Люся вперилась взглядом в лицо председателя, а Маша, не притрагиваясь к еде, нашла под столом холодную ладонь подруги и предупреждающе сжала ее.
- Закусили. Романов подал знак Анне: налей еще. Анна послушно подлила водку в рюмочку председателя и в свою. Тот снова поднялся.
- Не буду ходить вокруг да около. Я уже немолодой человек, и мне женихаться некогда. Я вот что хотел сказать тебе, Людмила. Я уважаю и ценю твою мать. И пришел сегодня, в этот великий день, в праздник революции, чтобы… чтобы… В общем, Анна Ивановна, выходите за меня замуж! Я вас никогда не обижу и все для вас сделаю. Вот. Осталось только ваше согласие и одобрение вашей дочери Людмилы.
Романов замер в ожидании.
И Люся вдруг приказала матери:
- Мама, а что это ты в великий и праздничный день для меня водки жалеешь? Налей и мне.
Анна, оторопевшая от слов дочери, перевела взгляд на Романова. Тот, крякнув, кивнул согласно.
- О, мама, да у вас все сложилось уже, да? Поди, и в город нас товарищ Романов отвозил по-семейному. По любовному, да?
У председателя задергалась левая щека. Мать прижала руки к груди. Люсю несло.
- Как вам не стыдно? Как. Вам. Не стыдно? Товарищ Романов, вы же коммунист! Как вы можете так? – она вскочила и указала Романову на дверь, - уходите! Уходите отсюда, вы, вы… старый ты козел!
И в это же мгновение Люся чуть не упала от хлесткого удара по щеке. Рука матери, не смотря на женскую хрупкость, была, ох, какой тяжелой. Люсины глаза наполнились слезами – ее никто и никогда даже пальцем не трогал. Маша, пораженная до глубины души, ахнула. А Романов поднялся, водрузил на голову видавший виды картуз.
- Этакая пакостница выросла. Падаль, - тихо промолвил он и вышел из избы, хлопнув дверью.
В комнате воцарилась могильная тишина. Люся застыла посреди горницы, и щеки ее пылали. Морок постепенно покидал Люсину горячую голову, освобождая место для тяжелого, невыносимого чувства стыда и раскаяния. Мать отвернулась к темному окну. Плечи ее ходили ходуном. Маша одевалась. Натянув на ноги сапоги, она выскочила на улицу
Ни Анна, ни Люся, потрясенные случившимся, на это никак не отреагировали. Будто не люди, а манекены стояли в избушке.
***
Маша бежала за темным силуэтом. На белом фоне выпавшего снега отчетливо была видна ссутулившаяся спина Романова. Казалось, что он нес на своей спине невидимый груз.
- Николай Алексеевич! Николай Алексеевич! Подождите? – закричала Маша.
Романов круто обернулся. Он остановился, поджидая девушку.
- Николай Алексеевич! Вернитесь! Вернитесь пожалуйста, - запыхавшаяся Маша вцепилась в пуговицу на пальто мужчины, - вернитесь. Она не специально. Она хорошая. Не слушайте ее, это не Люся говорила. Это злой дух говорил. Бывает так!
Романов, с трудом разомкнув спекшиеся губы, попытался улыбнуться.
- Эх, ты-ы-ы-ы, добрая душа… Светлый ты человечек. Не в этом дело, Мышонок ты простодушный… Не в…
Председатель начал оседать на чистый, девственный снег…
Маша с ужасом увидела, как лицо Романова стало такого же мертвенно белого цвета, как и этот новый снег. Она огляделась вокруг, приказав себе не паниковать. В широких окнах большого, нового, еще не потемневшего от времени дома с резным коньком на крыше горел яркий свет, играла музыка. Маша пулей пролетела по ступеням просторного крыльца, распахнула дверь и ворвалась в стылую прихожую. Она толкнула еще одну дверь: на нее пахнуло теплом благоустроенного, счастливого жилья.
- Помогите! Николаю Алексеевичу плохо!
Сергей Витальевич Колесников и Ольга Петровна, изменившись в лице, опрокинув стулья, побежали на улицу. Колесников успел крикнуть сыну:
- Степка! Срочно! Беги в контору! Звони в скорую и позови фельдшера!
- Да что стряслось, бать? – выскочил из своей боковушки встревоженный Степан и осекся, увидев Машу, - Маша! Да откуда ты?
- Быстрее, Степа! – вместо приветствия взмолилась Маша.
Автор: Анна Лебедева