Колеса верного «козлика» резво несли своих седоков по проселочной дороге. Вокруг темень, хоть глаз выколи, да еще, как назло, в одной из фар уазика перегорела лампочка. Романов ориентировался не сколько по кое-как освещенной местности, сколько по памяти. Он злился, досадовал, ругал себя такими выражениями, что сам удивлялся – и откуда только такая фантазия у него?
«Вырядилась, дура. Еще бы шляпку напялила» - председатель косил недовольным взглядом в сторону Анны. Он так обрадовался этой поездке, так чаял, так ждал от нее чего-то… Ну, хотя бы, разрешения проблемы. Он надеялся на то, что на обратном пути остановит неподалеку от деревни машину, чтобы Нюра не перепугалась, и все-все ей расскажет. По простому, как умеет. Ну есть же сердце у нее, ведь не слепая. Она одна, он один, глядишь, и зажили бы одним домом, как добрые люди.
Но Нюра была такой чужой в этом новом плащике, разноцветном платочке и босоножках. Сколько таких, как она, модниц ходит по городу. Да еще и с сумочками, небрежно перекинутыми через плечо. Недоступные, далекие, красивые и не очень женщины, которых Романов робел.
Нет, он не убегал от горожанок, бывали и случайные интрижки по молодости: он живой человек, из мяса и костей, не монах. Сколько раз, во время командировок начальство устраивало банкеты по поводу очередной годовщины октября. После торжественной части собрания расслаблялись маленько, танцевали. Нет-нет, а какая-нибудь партийная активистка, приглашенная из района, прижималась к Романову во время танца. Время было какое, тяжелое, послевоенное, «безмужичье». За что их судить?
Через тонкую шкуру женского платья почувствуешь печной жар, и кровь в голову вдарит с хмелем пополам. А утром она уже сковороду в комнату тащит. А на ней – яичница из десяти яиц. Где нашла? Ведь видно – бедновато живет. Берегла те яйца-то. А она все ему щедрой рукой. И смотрит потом, как Романов ест, чуть не плачет.
- Хорошо как. Живой, почти целый мужик утром яишню трескает, - задумавшись, скажет…
А Романову кусок в горло не лезет. Ведь обжирает он человека, грабит! И бегом, бегом, на улицу, а там – в родной колхоз, на голодные глаза своих колхозных баб смотреть. Кругом разор, раздор, бескормица… Дети у них дома голодные, коровенки на ногах не стоят, лошади в межу падают… Всем плохо, все ждут от тебя команды, верят тебе. Вот и пахал, тянул жилы Романов. Не до любви… А может, это и есть любовь? Красивых слов Романов не знал и говорить их не умел. Да зачем они? Может, горячая картошка в чугуне и шаньги, да чуток молока для ребятишек, у которых родной батька голову сложил, а матка живот надорвала в тяжелой мужицкой работе, и есть лучшее проявление любви?
Сердце потеплело, оттаяло только после того как умер Иосиф Виссарионович. Ну, сначала горевали по покойнику, ясно-понятно. Горе горем, а жить-то надо. Жили, работали. И Романов жил, работал, пока Анна в их колхоз не приехала. С пузом до носа. Пузо пузом, а глаза ее Романов разглядел. Года через три решился. И получил яростный отказ. Будто обидел ее кто, и с тех пор все мужики для Анны – злейшие враги. Отошел. Отстал. Но не забыл. Маленькая дочка ее прожигала глазищами каждого, кто к матери ближе, чем на метр подойдет – ревновала. Ну так сейчас-то взрослая уже. Невеста. Неужели не поймет матерь?
Романов ехал, уйдя в свои мысли. Анна прикорнула рядом, задремала. Ни словечка от нее, ни звука! За день устала и прикорнула, головой прислонившись к окошку. Уазик болтало по дороге, и вот, Анна мотнулась и упала на плечо Романова. Даже глаз не разомкнув, спала себе дальше. От волос ее пахло банным березовым листом и сушеной ромашкой. Председатель боялся дышать. Он старался объезжать глубокие колеи по полю, но в темноте, да с одной фарой… Где тут объедешь. И… «козлик» со всей дури, на все четыре колеса сел в глубокую лужу под горкой. Про эту клятую лужу Романов забыл.
Газанул. Только грязь из под колес, и сел еще глубже. Ни туда, ни сюда. Идиот! Понижайку забыл включить!
Анна проснулась, проморгалась. Оценила ситуацию. Поняла, что дело – швах.
- Что, Лексеич, завязли мы? – виновато спросила.
- Крепко. Нюра, давай за руль, я этого козла попробую раскачать.
Анна испуганно замахала руками.
- Да ты что, ты что! Я тебе тут нарулю. Давай я попробую. Ну что уставился? Я ж не барышня кисейная, в первый раз, что ли?
Романов выскочил из машины. Пошарился на заднем сиденье. Вытащил брезентовый плащ, хранившийся на случай дождя.
- На-ко, надевай. Да обнову снимай, угваздаешься вся. Посмотрел на Нюрины босоножки, чуть не взвыл. Но потом вспомнил что-то и обрадовался, полез под сидуху и выволок пару болотников: на рыбалку собирался, закинул в уазик, да позабыл. Какая тут рыбалка… Анна, забыв про то, что буквально десять минут была чистой городской дамочкой, скоренько переоделась, бережно свернув плащик и косынку в аккуратный рулон, а босоножки рядком положила под сиденье машины.
Вместе они нарезали ольховых ветвей, в изобилии разросшихся вдоль дороги, Романову повезло выволочь из канавы пяток невесть откуда взявшихся еловых горбылин – видать, кто-то вез к себе на растопку, да потерял несколько штук по дороге. Потом он выстлал склизкое дно лужи, увязая в мутной болтанке по самые голенища, а Анна светила Романовским фонариком прямо под колеса. Работа шла споро, без особых разговоров и ненужных вопросов.
Такую девку не страшно и в разведку с собой брать…
- Начали! – скомандовал Романов.
Он выровнял колеса, газанул. Машина качнулась и откатилась снова. Газанул опять, и Анна расторопно подсунула горбыль под колесо. И оно не провернулось по скользкой глинистой жиже, коснувшись твердой древесины. Анна быстренько сообразила, что к чему, и подкинула еще одну горбылину. Выбравшись из грязевой каши, разметав вокруг себя ольховые ветви, уазик с ревом, с натугой, но выбрался на сухую дорогу. Вылезли, Слава тебе, Господи!
- Это еще хорошо, что дождей еще мало! – кричала Анна, - а то бы, Николай Лексеевич, пришлось бы нам пешки в деревню бежать!
Она, чумазая, обляпанная грязью с головы до ног, весело смеялась, показывая ровные белые зубы. И Романов ликовал:
- Ах ты, Калинка! Ах ты зубастая! Соображаешь! Умна! Ну и баба, ну и баба! Жох! – и от всей души облапив ладонями ее щеки, смачно, прямо в губы расцеловал.
- Эй, ты что? Ты что, Лексеич? Ты что? – залепетала Анна, пятясь назад.
Но председатель, напирая, вдруг снова обхватил женщину и снова поцеловал ее. И этот поцелуй не был поцелуем восторга и удали. Словно в голове у Романова тумблер переключили: все другое. И Анна не сопротивлялась, не отпихивала его от себя, не убегала. Отвечала на поцелуй, хотя и не подавалась ему всем своим телом на встречу, не делилась теплом, как другие женщины много лет назад. Стояла скромная, по-девичьи строгая, лишь руки Анны доверчиво лежали на Романовских плечах…
Романов с трудом оторвался от губ Анны и сказал:
- Выходи за меня, Анюта.
***
Верка проснулась с больной головой. Она чувствовала, какую ужасную глупость сделала на даче Сергея. Так делают замшелые дуры. Ведь ОН будет знать, что все делишки: и духи, и сережки – Веркины хитрые проделки. И что потом? Он просто плюнет ей в лицо. Ой, хоть бы «трехтонка» ничего не заметила! Хоть бы не заметила! Противницу нельзя недооценивать. А если трехтонка начнет копать, прижмет мужа к стеночке, пригрозит жалобой в профком? Ой, ой!
Настроение упало до нуля. Верка злилась и досадовала.
- Вера, садись чай пить, что ты там застряла? – крикнула Люся, умытая, свежая и веселая.
- Ой, да иди ты со своим чаем! – огрызнулась Кутырина.
Люся ничего не понимала. Что вообще здесь происходит? Машка, как в воду опущенная, болтает ложечкой в кружке в цветочек, а к пирогам даже не прикасается. Кутырина злющая с утра, кусает всех… Заболели? Рассорились, пока Люся в деревне была? Обе бледные, невыспавшиеся. Съели чего?
- Вера, вставай уже! – Люся решила еще раз позвать Кутырину к столу, а потом, если та ее снова пошлет, устроить ей бойкот. Тоже «птица», расфуфырила перья!
Верка внимательно изучила трещину на потолочной побелке и лениво поднялась с койки. В голове ее созрел мстительный план. Что ей, одной страдать? Пусть и эта матрешка понервничает. Много о себе стала знать. Больно нахрапистая. Именно про таких мать Веры всегда говорила: эти деревенские нахалки добиваются всего за счет своей безбрежной наглости и хамства. Привыкли расталкивать всех, как бабы на рынке. В обиду себя таким давать нельзя! Я навидалась, Вера, таких, можешь себе представить.
И Вера отлично это себе представляла. Ей ли не верить маме? Да та всю жизнь вела вечный бой с многочисленными папенькиными пассиями, добрая половина которых приехали из деревень! Быстро мимикрировав под горожанок, девицы прочно гнездились в чужих квартирах, отобрав у сонных, ни к чему не приспособленных городских жен безвольных чужих мужей. И вот – здрасте, я новая хозяйка! С Вериной матерью такие номера не проходили, Вериной матери в генеральши бы идти!
С чего это Люська тут командует? С чего это она за всех решает, что можно и нельзя, сопля колхозная? Ишь ты, сидит, чай с блюдечка потягивает, что купчиха. Еще бы самовар притащила, дура!
Верка грациозно уселась на свой стул, нога на ногу. Высокая грудь была видна сквозь тонкие нежные кружева розовой комбинации, и спутанные белые волосы смотрелись, на удивление, пикантно.
- Плесни чайку, Маша.
Маша налила свежий чай из пузатого чайника. Люся отрезала большой кусок от брусничной ватрушки удивительно вкусно пахнущей печным угольком и брусничным горьковатым листом.
- Не надо, - отказалась Кутырина, - я сладкого не ем.
- Ой ли? – доброшно улыбнулась Люся.
- А ты не ойкай, Калинкина. Ты талию свою давно измеряла? Давно? Ну вот и продолжай кушать дальше. Да, Машунь? – Верка подмигнула побледневшей Маше.
- А я сюда не романы, как некоторые, крутить приехала, а учиться! Я лучше мозги измерять буду, - Люся откусила от своего пирога.
- Ну-ну, - усмехнулась Вера, - я в курсе.
- В курсе чего? – Люся замерла с куском в руке и медленно перевела взгляд на обмершую Машу.
Кутырина склонила свою красивую голову набок. В глазах ее играли черти. Она уже прыгнула в омут с головой, и вряд ли кто ее смог бы остановить.
- Ждешь, поди? Кавалера своего красивенького, да? Уже планы выстроила на две пятилетки вперед? Порося забить, председателя посаженным отцом пригласить за свадебный стол, да? Свекруху как звать будешь, мамой или по отчеству?
- Что ты несешь? – Люсино лицо вдруг стало белым, белым. И только глаза ее сверкали опасными угольями.
- То и несу, что слышала. Что же ты Маша, телуха такая? Она ведь напролом прет, твое счастье у тебя из рук выдирает! С мясом! Что молчишь? Ну и молчи! А я скажу!
- Ну, скажи? – Люся горела вся.
- Ну и скажу. Сворачивай, дорогуша, свои мечты, зови маму и ехай обратно в свой колхоз. Доить коров! Потому что Степан, мечта твоя хрустальная, не про тебя! Он вчера под нашими окнами три часа топтался. И не тебя ждал, а ее! – Кутырина указала на Машу, - ее, поняла! И она – пошла!
У Люси прогремел над головой страшный гром. Если бы все это рассказала Маша. Но все это рассказала Кутырина, мерзкая, бессердечная, наглая Кутырина!
«И она пошла, и она пошла, и она – пошла»
В голове Люси звенели колокольчики, гудели сирены, и еще что-то гудело, звенело, пело, стучало, дребезжало…
- Съела, дура? – уничтожающе спокойным тоном закончила Вера, - сиди, обтекай!
Она кинула полотенце на изящное плечо, показала Люсе язык и вышла из комнаты. Маша вжалась в стенку, желая, наверное, слиться с ней воедино.
Люся не слышала своего голоса, она только и могла прошептать:
- Это правда?
- Да, - одними губами ответила Маша.
- Почему, Маша? Почему ты молчала вчера? Мы же подруги с тобой…
Маша смотрела в глаза Люси и не опускала их.
- Он не любит тебя, Люсенька. Так получилось. Ты не виновата… Никто не виноват…
Автор: Анна Лебедева