К вечеру был собран достаточно большой багаж. Люся умудрилась прихватить пару вазочек, цветок в горшке и две картинки, чтобы повесить на стену в комнате общежития. Для уюта. Все-таки, она, еще пока такая юная, но уже женщина, которая «вьет гнездо». Николай Алексеевич, подъехавший точно ко времени, только присвистнул: барахольщицы! Что за народ! Везде они умудряются обрасти никому не нужным барахлом, утварью и тряпками. Сами себе головную боль устраивают.
Романов считал, что человек должен иметь только самое необходимое для жизни. А для жизни вовсе не так уж и много надо. А эти бабские цветочки-ягодки – ненужная обуза. Случись война, так женщины первые под бомбежку попадут, пока соберут все, вплоть до коробки с пуговицами, эвакуируясь. Насмотрелся он на таких в сорок первом году: тащит за собой возок с подушками и перинами, на перинах сопливые ребятишки, кошка и фикус, корова, нога за ногу плетется, теленок… И все им надо… Мессер пролетает – мишень – лучше и не надо…
Эх, бабы, бабы. Везде вам нужно устроиться. Везде вы умудряетесь занавески повесить и фикус на окошко поставить. Чтобы хорошо и чисто, и весело жилось с вами мужику. «Сам-то, небось, в свою хоромину не торопишься. Голо. Тоскливо. Холодно» - сам себя одернул Романов.
Но главное потрясение было впереди. Уж собрались. Он уложил все Люськины узлы и узелочки, и козлик трясся и тарахтел, готовый рвануть в дальнюю дорогу. А Анна все копошилась, все гоношилась чего-то. Романов закипал, вывести из себя его – раз плюнуть. Что она там застряла? Какой черт ее за юбку держит, непутевую?
Председатель выкурил третью папиросу, и Люся уже расчистила себе местечко среди вещей, когда Анна, наконец-то, вышла из избы. У Романова и челюсть отвисла: что за дамочка? Откуда этакая тетя городская?
На Анне был новенький, небесного цвета, плащ из болоньи, новенькая шифоновая косынка на шее. И вся она, стройная, гибкая, как девушка, выглядела свежей, молодой, незнакомой! Пока Люся с председателем загружали в машину багаж, она незаметно шмыгнула за занавеску, где, скинув с себя старую юбку, с удовольствием надела любимое шерстяное платьишко и босоножки, которые берегла годами.
Ей хотелось соорудить на голове высокую прическу, но шпильки плохо держали волосы. Помыкавшись и так, и этак с косой, Анна скрутила ее в привычный узел. Надев плащик и повязав косынку, она была не слишком довольна: у городских женщин платок на голове сидел, как надо, благодаря шикарному начесу, сделанному в парикмахерской. А у а Анны – ни то, ни се.
Время поджимало. Анна, торопясь, мудрить не стала. Стянула с головы платок и просто повязала его на шее. И вышло хорошо! Еще лучше, чем у городских! Она хотела подмазать и губы, но отчего-то застеснялась (что подумает о ней председатель) и припрятала помаду обратно в деревянную шкатулку. И так сойдет!
Романов оробел даже. Крякнув, обошел «козлика», открыл дверцу и тряпицей смахнул пыль с пассажирского сиденья. Анна, немножко манерничая, чинно уселась. Ну, поехали!
***
Люсе уезжать из деревни не хотелось. И с мамой расставаться тяжело. Она не понимала Верку, которая по своим родителям нисколько не скучала и на выходных уезжать из города не собиралась, хотя уж как только не поливала его, как не ругала! Сама-то она была из Кировска и считала, что ее родной Кировск куда цивильней замшелого Тихвина. Непонятно было тогда, зачем она вообще прикатила сюда. Вот и сегодня валялась на своей койке – глаза в потолок, пока Люся с мамой и Николаем Алексеевичем выгружали узлы из машины.
Николай Алексеевич, терпеть ненавидевший лентяек, гаркнул на Верку:
- Что раззявилась? Подняла бы задницу, кобылица!
Грубовато получилось. Но справедливо. А что Кутырина? А Кутырина и глазом не моргнула:
- А вы бы, мужчина, так не хамили! Я не вашего колхоза работница и в бригаду к вам не нанималась!
Но, все-таки, поднялась с кровати, вальяжно потянувшись.
- Пойду, покурю. Дяденька, со мной не хотите до курилки прогуляться? – игриво, нагло смотря Романову в глаза, сказала Верка.
Николай Алексеевич, густо покраснев, (хорошо, что Анна не видела, ушла разговаривать с Росомахой) ответил:
- Ну нахалка! Ну нахалка! Люся, это же откуда к вам такую стервь принесло? – обратился он к Люсе.
Люся только плечами пожала, в душе посмеиваясь. Кутырина отбрила грозного председателя с такой легкостью, что завидно стало!
Люся беспокоилась о Маше. Она, видимо, пошла встречать ее на автостанцию, и до сих пор не вернулась. А времени – почти восемь, и стало темнеть. Люся откуда знала, что так получится. А та дурочка, наверное, так и стоит на вокзале, волнуется. Надо бы Николая Алексеевича попросить, чтобы завернул на автостанцию, поздно ведь уже!
Но, к счастью, просить Романова не пришлось – Маша вернулась. Расстроенная, поникшая вся. Увидела Люсю. Улыбнулась. Вежливо поздоровалась с Николаем Алексеевичем, с Анной.
- Познакомьтесь, вот моя Маша! – представила подружку Люся.
- Вот и хорошо, - сказала Анна, - а я ведь с комендантом договорилась. И бумагу написала. Она завтра воспитателю вашему ее покажет и комсоргу.
- Разрешили? – Люся обрадовалась.
- А куда они денутся? Что мы, чужие что ли? – затараторила Анна, - что тут Маше одной делать-то? С этой вашей… Как зовут соседку-то?
- Кутырина, - махнула рукой Люся, - она здесь ненадолго, да и в общаге редко бывает.
Анна покачала головой. Ей очень понравилась тихая голубоглазая Маша, а вот Верка, чистая бесовка, ее напугала. Такую ветрогонку вообще впускать в общежитие не стоило. Куда комендантша смотрела: к молоденьким девчонкам этакую лахудру подселить!
Прощались недолго – Романову надо было успеть дотемна на какой-то склад, и ждать он уже не мог. Да и совесть гражданскую нужно было иметь.
- Ну ладно, девоньки, оставайтесь. Люська, там пирожки у меня завернуты, да яичек я сварила – поешьте, пока свежие. И картошку, Люся, картошку на свету не держите – зазеленеет вся! – Анна поцеловала обеих девчонок и ушла. Люся в окно увидела, как председатель снова открыл перед матерью дверцу «козлика». К горлу подкатил комок. Мама совсем еще не старая. Нарядная. Вот сводил бы Николай Алексеевич ее в ресторан! Или в кино на последний сеанс. Нет, лучше в ресторан! А он будет сейчас катать маму по каким-то своим складам и промзонам, бегать там как ошалелый. А мама будет сидеть как мышка в своем новеньком плащике и ждать противного председателя, пока тот управится с делами. Еще и маты выслушивать по дороге, из-за нее ведь он так задержался… С него станется.
Пока Люся жалела свою несчастную маму, Маша тихонько складывала на стол различную утварь, привезенную из деревни. От подушек пахло печным дымком, и Маше он показался очень приятным, домашним каким-то. Кутырина, где-то шатавшаяся, пока председатель и Анна торчали в комнате, вплыла в комнату и поморщилась: ф-у-у-у-у, деревня. Она демонстративно пшикала резиновой грушей по углам комнаты.
- Ну все, никакие духи теперь не помогут. Люська, тебе подушек мало? Ты бы еще перину приволокла! Это папаша твой был, что ли? При машине… Богатенькая ты у нас девочка!
- Нет. Это председатель помог по доброте душевной.
Верка стрельнула в сторону Люси все понимающим взглядом (Ну-ну. Ага. Верим) и промолчала. От нее, в отличии от девчонок, не укрылась незримая ниточка, связывающая немолодого, но крепкого еще мужчину и худенькую, не по деревенски изящную мать Люси.
«Люська совсем на мать не похожа. Вот где кобыла. А мамаша – ничего такая. Ее бы помыть, да приодеть получше, так она не только председателя – секретаря райкома вполне захомутать может.» - подумала Вера.
«Ну уж батюшка мой, кобель драный, эту пастушку точно бы не пропустил.»
Она никуда сегодня не собиралась – завтра рано вставать, а у Сережи сегодня «присутственный день». Наверное, свою супругу-трехтонку на дачу повезет. Картошку копать. Господи, и зачем она ему? Такое же село! Ни вкуса, ни красоты, ни ума, ни фантазии.
Вера надеялась не очень – трехтонка не останется сегодня ночевать на даче, но она все равно кинула под подушку свою сережку. Золотая, подарок матери, жалко… Но для дела Вера ничего не пожалеет. И духами Вера перед свиданием напрыскалась так, что от нее несло, как от парфюмерной фабрики «Заря». Должна унюхать. Вот будет знатный скандальчик!
А сегодня Вера посидит в общаге. Здесь тоже ожидается «цирковое представление». Интересно, что поделывала Машка. До тёмок болталась с кавалером. В гостях у него была? Было что? Он, видно, не промах, за ручку гулять с девочкой не будет. Вон, явилась, мышка-норушка, тихонькая, бледненькая, ни гу-гу, ни слова подружке про свои приключения.
Вера не собиралась «сдавать» Машу. Она испытывала к ней что-то наподобие симпатии. Маша не раздражала. Не мешала. Была спокойной и покладистой. А вот Люся вызывала противоречивые чувтва: всего у нее слишком! Слишком громко разговаривает, слишком опекает Машку, слишком много занимает пространства. Тяжелая из нее вырастет баба. Росомаха в молодости. За всех решает, за всех думает, всем помогает, когда ее об этом никто не просит. Прет, как танк, напролом, не считаясь с чужим мнением. Ишь ты, влюбилась она!
«Хоть бы у Машки все с этим красивым Степочкой срослось. А, может, замуж выйти получится? Не-е-е, замуж за красивых выходить – чистое самоубийство. Намается. Это Люська, как цербер вокруг мужа будет круги наматывать – охранять. А Маша исстрадается вся, бедняжка. Все-таки, как интересно и увлекательно наблюдать за чужими страстями! Вот бы придумали такое кино, чтобы актеры снимались в нем всю свою жизнь: влюблялись, разлюблялись… А люди каждый день следили бы за жизненными перипетиями. Вот что интересно, а не съезд политбюро или новости с полей, которыми телевидение показывает часами!»
Но… цирковое представление, видимо, отложили. Маша так ничего и не рассказала подруге. Они кое-как разобрали Люсин скарб и уснули совершенно разбитые.
Автор: Анна Лебедева