Хроника 1834—1835 годов будет неполной без упоминания двух литературных замыслов. Один — незавершённый: это не увидевшая света статья «О ничтожестве литературы русской». Она привлекает внимание по нескольким соображениям. Одно из них политической направленности. Именно она сегодня интерпретируется по-разному. Согласно одной версии, Пушкин в дошедшем до нас наброске высказывает взгляды, совпадающие со взглядами П. Я. Чаадаева, то есть диаметрально противоположные тем, что содержатся в его знаменитом письме П. Я. Чаадаеву от 19 октября 1836 года. Из чего следует: Пушкин 1834 года и Пушкин 1836 года — это как бы разные по взглядам люди. Или, по-другому, Пушкин после 1834 года как бы передумал и изменил свой подход относительно Европы и России. Согласиться с этим трудно, не потому что не хочется, а потому, что текст статьи не позволяет это сделать. Достаточно одной цитаты:
«Долго Россия оставалась чуждою Европе. Приняв свет христианства от Византии, она не участвовала ни в политических переворотах, ни в умственной деятельности римско-католического мира. Великая эпоха возрождения не имела на неё никакого влияния; рыцарство не одушевило предков наших чистыми восторгами, и благодетельное потрясение, произведённое крестовыми походами, не отозвалось в краях оцепеневшего севера… России определено было высокое предназначение... Её необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили их нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощённую Русь и возвратились на степи своего востока. Образующееся просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией... (А не Польшею, как ещё недавно утверждали европ. <ейские> журналы; но Европа в отношении к России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна».
Другое соображение — литературной направленности. Здесь хочется заметить, что само название «О ничтожестве литературы русской» предваряет появившуюся в сентябре 1834 года статью Белинского в газете «Молва», под названием: «Литературные мечтания (Элегия в прозе)», представляющую обзор исторического развития русской литературы, в которой было высказано утверждение, знакомое всем со школьной скамьи: «У нас нет литературы…»:
«…я повторяю это с восторгом, с наслаждением, ибо в сей истине вижу залог наших будущих успехов… Присмотритесь хорошенько к ходу нашего общества, — и вы согласитесь, что я прав. Посмотрите, как новое поколение, разочаровавшись в гениальности и бессмертии наших литературных произведений, вместо того, чтобы выдавать в свет недозрелые творения, с жадностью предаётся изучению наук и черпает живую воду просвещения в самом источнике. Век ребячества проходит, видимо, — и дай Бог, чтобы он прошёл скорее. Но ещё более дай Бог, чтобы поскорее все разуверились в нашем литературном богатстве. Благородная нищета лучше мечтательного богатства! Придёт время, — просвещение разольётся в России широким потоком, умственная физиономия народа выяснится, — и тогда наши художники и писатели будут на все свои произведения налагать печать русского духа. Но теперь нам нужно ученье! ученье! ученье!..»
Спустя годы это троекратно повторенное «…ученье! ученье! ученье!..» превратится в ставшую афоризмом фразу в ленинской статье «Очередные задачи Советской власти» («…учиться, учиться и учиться…»). Сам Белинский очень скоро будет объявлен прямым продолжателем Надеждина и выразителем мнений о литературе и её задачах, какие высказывались в то время в кружке Станкевича. О Пушкине по каким-то причинам упоминать было не принято. Хотя дошедшая до нас часть задуманной им статьи была опубликована в 1855 году. Статья задумывалась обширная, о чём можно судить по сохранившимся планам:
«1) Быстрый отчёт о французской словесности в 17 столетии.
2) 18 столетие.
3) Начало русской словесности. Кантемир в Париже обдумывает свои сатиры, переводит Горация. Умирает 28 лет. Ломоносов, пленённый гармонией рифма, пишет в первой своей молодости оду, исполненную живости etc., и обращается к точным наукам, dégouté* славою Сумарокова. Сумароков. В сие время Тредьяковский, один понимающий своё дело. Между тем 18 столетие allait son train**.
4) Екатерина — ученица 18-го столетия. Она одна даёт толчок своему веку. Её угождения философам. Наказ. Словесность отказывается за нею следовать, точно так же как народ (члены комиссии, депутаты). Державин, Богданович, Дмитриев, Карамзин, Екат., Фонвизин и Радищев.
Век Александров. Карамзин уединяется, дабы писать свою Историю. Дмитриев — министр. Ничтожество общее. Между тем французская обмелевшая словесность envahit tout***.
Voltaire {Вольтер.} и великаны не имеют ни одного последователя в России; но бездарные пигмеи, грибы, выросшие у корня дубов, Дорат, Флориан, Мармонтель, Гишар, M-me Жанлис овладевают русской словесностию, Sterne {Стерн.} нам чужд, за исключением Карамзина. Парни и влияние сластолюбивой поэзии на Батюшкова, Вяземского, Давыдова, Пушкина и Баратынского. Жуковский и двенадцатый год, влияние немецкое превозмогает.
Нынешнее влияние критики французской и юной словесности. Исключения».
* Отвращённый (фр.).
** Шло своим ходом (фр.).
*** Захватывает всё (фр.).
Очевидное громадьё пушкинских планов, «размаха шаги саженьи» способны не просто удивлять, а поражать широтой и глубиной творческого видения уже не поэта, но прозаика, критика, публициста, историка, философа, пророка. И это опять же не метафора. Потому что, как заметил Андрей Балдин, размышляя как раз о пушкинской форме бытия, «судьба пророка: заклание самого себя».
Второй литературный замысел — осуществлённый: это появившееся в последних числах декабря 1835 года в печати стихотворение «На выздоровление Лукулла («Ты угасал, богач младой…)». Порой его называют сатирой на министра народного просвещения и президента Академии наук С. С. Уварова, хотя справедливей видеть в нём эпиграмму, исполненную в жанре скандальной оды.
Почему скандальной? Потому, что в стихотворении шла речь о действительном случае, который приобрёл скандальную известность. В некотором роде банальный случай: граф Д. Н. Шереметев, один из российских богачей, был на волоске от смерти, и его очень отдалённый родственник-наследник С. С. Уваров поспешил опечатать всё имущество графа в расчёте на огромное наследство. Но, к его досаде, Шереметев выздоровел. Сами собой приходят строки из «Евгения Онегина», из эпизода последней встречи Татьяны Лариной и Евгения Онегина: «А счастье было так возможно, // Так близко!..» Вместо этого дерзкий выпад Пушкина и насмешки. В те дни Пётр Вяземский писал А. И. Тургеневу про эпизод в комитете министров, где один из министров на заседании пожаловался на «скарлатинную лихорадку»:
«А у вас, у вас лихорадка ожидания — сказал громогласным голосом своим Литта, оборотившись к Уварову <…> Уж прямо как из пушки выпалило».
Отсюда и строка в оде Пушкина: «знобим стяжанья лихорадкой». Вообще стихотворение полно намёков на реальные моменты в жизни Уварова:
Он мнил: «Теперь уж у вельмож
Не стану нянчить ребятишек;
Я сам вельможа буду тож;
В подвалах, благо, есть излишек.
Теперь мне честность — трын-трава!
Жену обсчитывать не буду,
И воровать уже забуду
Казённые дрова!»
Дело в том, что, по свидетельству современников, строка про ребятишек указывала на общеизвестную лесть Уварова министру финансов Канкрину. Не случайно и упоминание про дрова: в качестве президента Академии наук Уваров бесплатно пользовался дровами академии. Современники находили в его биографии много скрытой грязи и умения менять курс (убеждения, друзей) в зависимости от политического момента. Он был человеком-флюгером. Что же касается восприятия Уварова уже в наши дни, то самую короткую и точную характеристику можно было услышать от Юрия Лотмана. Для него именно Уваров был примером того, каких карьерных высот мог достичь в николаевское царствование Молчалин.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—135) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47)
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 48. «Младое, чистое, небесное созданье»
Эссе 50. «С холста, как с облаков, Пречистая и наш божественный Спаситель» взирают на неё