Глава 78
Григорий общался со своей мамой всего несколько минут, но даже из их короткого разговора военврач Соболев сделал вывод о том, что своим поступком там, на передовой, он спас не одного, а двоих человек, – настолько сильной, на удивление, оказалась эмоциональная связь раненого бойца со своей матерью.
Нет, насколько мог об этом судить Дмитрий, речь не шла о том, что воин с позывным Ветер, который был достаточно храбрым на поле боя, при беседе с родительницей оказался маменькиным сынком, жаловался на свою судьбину горькую и ныл, чтобы та приехала и поскорее забрала его обратно из-за невыносимых условий пребывания в прифронтовом госпитале.
Ничего подобного. Григорий настолько трепетно и нежно общался со своей матерью, что военврач понял: между этими людьми – настоящая любовь матери и сына, а ещё обычное человеческое уважение и преданность. Соболев даже растрогался немного, и чтобы отвлечься, занялся рассматриванием медицинских карточек.
Вскоре Григорий закончил разговор и со словами благодарности протянул телефон капитану. Дмитрий взял гаджет и хотел было спросить, как чувствует себя мама солдата, у которой тоже неважно с сердцем, пусть и по другой причине, но его отвлекли. Вошла Леночка и сообщила, что готовы результаты рентгенографии офицера, который недавно поступил.
– Товарищ капитан, вот снимки лейтенанта Крутицкого, как вы и просили, – сказала Зимняя, подойдя к военврачу, и Соболев невольно посмотрел на её губы. Он уже стал даже немного привыкать к тому, что эта часть тела у медсестры последнее время постоянно припухлая. Не стоило к гадалке ходить, чтобы догадаться, кто это так страстно её целует: капитан Жигунов тоже последнее время ходил, широко расправив грудь, словно готовился к вручению какого-нибудь ордена.
На самом деле Дмитрий уже знал: Гардемарин так выглядит всякий раз, когда одержит очередную победу на любовном фронте. Если бы ему за каждую давали по медали, Денис был бы увешан ими от воротника до пояса, причём с обеих сторон. «Ну, это если верить его россказням», – добавил мысленно военврач и перевёл взгляд на снимок. Он поднял его, чтобы разглядеть через лампу, и спустя несколько секунд произнёс поражённо:
– Вот это да…
– Что там такое, товарищ капитан? – спросила непонимающе Леночка.
– Да этот лейтенант, похоже, целую свалку проглотил, – образно ответил Дмитрий. – Так, Елена, срочно готовьте пациента к операции, – потом снова стал смотреть снимки. – Здесь грудная клетка… мне одному сегодня это уже не под силу.
Военврач сразу решил, что в одиночку такую операцию проводить не станет. Слишком сложно, необходима подстраховка. Потому снова повернулся к медсестре, которая не успела ещё уйти, и добавил:
– Лена, позови капитана Жигунова.
Она приподняла брови и заметила смущённо:
– Дмитрий, но как же… Он ведь спит.
Настал черёд Соболева удивляться, и он уставился на Зимнюю, чуть нахмурившись:
– Я не понял, Елена. Когда это мешало капитану Жигунову проводить операции? Или вы его настолько утомили, что он ни рукой, ни ногой пошевелить не в состоянии?
Леночка зарделась от смущения, ноздри её чуть курносого носика расширились, она задышала чаще и хотела что-то гневное ответить на этот прямой скабрёзный намёк, но сдержалась и вместо колкости ответила:
– Есть разбудить капитана Жигунова, – и поспешно удалилась.
«Значит, в точку попал», – насмешливо подумал Дмитрий, проводив медсестру насмешливым взглядом и вспомнив о состоянии её губ. Если честно признаться, то девушка ему и самому очень нравилась. Он её заприметил даже раньше Гардемарина, но вся разница между двумя капитанами заключалась в том, что Соболев ждал, когда в душе вспыхнет пламя настоящей любви, а Жигунов – когда ощутит прилив желания. Потому первый никогда не бросался к женщинам с комплиментами, предпочитая присмотреться, пообщаться, для второго всегда был важен штурм, натиск, быстрая победа и скорое отступление. Дмитрию даже стало жаль Леночку: она понятия не имела, что Гардемарин, поскольку требуемое получил, совсем скоро начнёт к ней охлаждаться, а потом и вовсе забудет.
Пока военврач рассуждал, шагая в предоперационную, медсестра Зимняя быстро дошла до палатки, в которой сладко спал капитан Жигунов, измученный тревожной ночью и уставший от страсти, и попробовала его разбудить. Подошла и тихонько потрясла за плечо. Гардемарин, тут же проснувшись, недовольно спросил:
– В чём дело?
Медсестра улыбнулась ему ласково, потом вздохнула и сказала:
– Денис, капитан Соболев ждёт тебя в операционной.
– Лена, ну что за ерунда? У меня была длинная смена, я жутко устал, да потом ещё… ну ты понимаешь. Если я ещё кого-нибудь разрежу, так это будет сам Димка за то, что приказал меня разбудить. Слушай, скажи ему, что я не проснулся.
– Денис, ну ладно тебе. Там грудная клетка, раненого уже готовят к операции, – сказала Зимняя.
С глубоким страдальческим вздохом Гардемарин спустил ноги с койки, сладко зевнул и произнёс:
– Вот вернусь на гражданку, пройду переквалификацию, стану пластическим хирургом и буду делать женщинам красивые бюсты, носики, ушки и прочие приятные части тела. Глядишь, какая-нибудь миллионерша…
Он так увлёкся своими мечтаниями, что напрочь забыл, какие отношения его связывают с медсестрой Зимней. Та, опустив брови, мрачно слушала словоблудие Гардемарина. Он вскоре поднял на неё взгляд, широко улыбнулся:
– Ну что ты, Леночка? Я же пошутил. Ты лучше иди, скажи Димке, что я уже иду.
Медсестра быстро покинула палатку, военврач снова зевнул и стал одеваться.
Спустя двадцать минут оба военврача стояли в операционной. На столе перед ними лежал симпатичный молодой офицер, судя по возрасту, – недавний выпускник одного из высших военных училищ.
– Зажим, – сказал Соболев.
– Зажим, – ответила Галина Николаевна, подавая инструмент.
– Здесь кровоточит. Отсос.
– Отсос.
Глядя на операционное поле, военврач Жигунов горько пошутил:
– Этот парень на обед наглотался шрапнели.
– Готово для ретракции? – спросил Соболев, не став поддерживать ироничное замечание коллеги.
– Подожди… ладно, – сказал Гардемарин, завершая манипуляцию.
– Трудный случай, верно? – задал Дмитрий вопрос, чтобы вернуть Денис в серьёзное русло.
– Очень занятный, – прозвучало в ответ.
Дверь в операционную открылась, вошёл подполковник Романцов. Оказавшись недалеко у стола, поинтересовался:
– Как дела, товарищи офицеры?
– Нормально, Олег Иванович, – как старший ответил военврач Соболев.
– Вы знаете, кого оперируете? – поинтересовался начальник госпиталя.
– Да, какой-то коллекционер шрапнели, – опять пошутил Гардемарин, улыбнувшись под маской. Дмитрий бросил на него недовольный взгляд: эта бравада во время столь серьёзной процедуры ему не нравилась.
– Это сын генерал-лейтенанта Крутицкого, командующего группировкой, в зоне ответственности которой мы находимся, – с некоторым волнением в голосе заметил Романцов.
– Генеральский сын? – удивился военврач Соболев.
– Димка, мы наконец-то прикоснулись к элите нашей армии, – снова ударился в иронию Жигунов. – Надо было хотя бы руки помыть.
Подполковник глянул на Гардемарина неодобрительно, капитан предпочёл сделать вид, что это не заметил.
– Как состояние раненого? – спросил Романцов.
– У него разрывы трахеи, но пищевод цел, – прокомментировал Соболев.
– Хорошо, – ответил Олег Иванович и явно собрался уйти, чтобы не мешать коллегам, поскольку в полевой хирургии его познания были, мягко говоря, невелики, но внезапно дверь открылась, и в операционную с бравым видом зашёл майор Прокопчук, притом уже готовый к работе.
– Товарищ подполковник, я готов, – заявил он.
– Готов к чему? – удивился начальник госпиталя.
– Ассистировать, разумеется.
– А я что, по-вашему, делаю? – перестав юморить, стал серьёзным военврач Жигунов. – Жду, пока место у операционного стола освободится?
– Думаю, что лучше оперировать буду я, как старший по званию, тем более когда речь идёт о спасении жизни сына генерал-лейтенанта Крутицкого, – с невозмутимым видом произнёс Прокопчук.
– Тампон, – сказал военврач Соболев, желая теперь лишь одного: чтобы оба человека с толстыми звёздами на погонах поскорее убрались отсюда и не мешали работать. Дмитрию было глубоко плевать, кому приходится сыном этот несчастный парень, поскольку хотел лишь одного: вытащить из него поскорее всю ту металлическую дрянь, которую в него распихал кассетный боеприпас, и зашить поскорее, чтобы дать мальчишке шанс выжить и, если получится, выздороветь.
– Товарищ подполковник, я по званию выше капитана Жигунова и имею полное право приказать ему отойти от стола, – предупредил Прокопчук, начиня злиться.
– Евграф Ренатович, может, снимем перчатки, выйдем наружу и по-мужски поговорим? – то ли в шутку, то ли всерьёз предложил Гардемарин.
– Я вам не мешаю, товарищи офицеры?! – не выдержав, возмутился Дмитрий.
– Прекратить разговоры! – повысил голос Романцов, наконец-то вспомнив, кто тут главный и что вообще происходит. – Капитан Соболев, чем вам можно помочь?
– Как насчёт уйти отсюда поскорее? Отсос!
Начальник госпиталя подал знак, и Прокопчук, скрипнув от злости зубами, вышел в предоперационную и там задержался. «На всякий случай тут побуду, обещаю не вмешиваться», – сказал он подполковнику, который вышел наружу. Он вернулся в кабинет и стал нервно прохаживаться туда-сюда. Будущее его страшило: Олег Иванович понимал, что с ним сделают «наверху», если не дай Бог что-нибудь с сыном самого Крутицкого случится, а иначе говоря, если парень не выкарабкается. У подполковника была одна надежда – на опыт капитана Соболева, которого он недаром считал лучшим хирургом в своём госпитале. И страшно переживал за него, когда тот отправился участвовать в операции «Труба».
В утомительном ожидании прошло почти два часа. Всё это время Романцов не садился, топая туда-сюда. Он то нервно сцеплял пальцы рук за спиной, то крутил в них карандаш. Ему страшно хотелось выпить чего-нибудь горячительного и желательно покрепче, и в сейфе даже имелось кое-что как раз для таких волнительных случаев, но Олег Иванович решил пока этого не делать. «Пусть всё решится сначала, а там уже… по обстоятельствам», – подумал он.
Спустя ещё некоторое время пришла медсестра Зимняя и сообщила, что операция прошла успешно, лейтенанта Крутицкого перевели в палату интенсивной терапии.
– Ну, слава Богу! – подполковник размашисто перекрестился, хоть и не считал себя особенно верующим человеком. Он подошёл к сейфу, решительно открыл его, достал початую бутылку коньяка и собрался было прильнуть к ней и сделать пару глотков, но в последний момент остановился. Что-то ему подсказывало: теперь тоже рано.
Он убрал бутылку обратно, закрыл сейф и вернулся к бумажным делам, которых всегда было невпроворот. Возился с ними и даже так увлёкся, что потерял счёт времени. Когда же глянул на циферблат, удивился: оказывается, прошло ещё около часа. Романцов вышел из-за стола и опять двинулся в сторону сейфа, но замер.
Снаружи послышался шум, затем дверь широко распахнулась: её придерживал какой-то незнакомый офицер. Он вытянулся, и мимо него внутрь прошёл сам генерал-лейтенант Крутицкий, который был известен тем, что его нрав соответствовал фамилии. Был командующий группировкой суров и скор на расправу с теми, кто не исполнял его приказы, чем многим напоминал генерала Жукова.
– Я знал, что мой сын будет в надёжных руках, подполковник, – без предисловий генерал-лейтенант сразу перешёл к делу.
– Мы сделали всё возможное, товарищ… – Романцов вытянулся перед командующим по стойке «смирно», втянув живот.
– С моим сыном всё в порядке? – хмуро поинтересовался Крутицкий.
– Так точно. Его прооперировал наш лучший хирург – капитан медицинской службы Соболев.
Командующий помолчал с пару секунд и произнёс:
– Я бы хотел навестить своего сына.
– Конечно. Пройдёмте за мной, товарищ генерал-лейтенант, – услужливо сказал Романцов, первым выходя из кабинета. Пока шли, он мысленно успел поблагодарить судьбу за то, что не успел сделать даже одного глотка алкоголя, и выразить надежду, что лейтенант Крутицкий выживет.
Когда вошли, командующий остановился, близко не подходя к сыну. Тот лежал, бледный, но дышал самостоятельно, будучи подключён только к кардиомонитору.
– Как его состояние? – спросил генерал-лейтенант, и впервые его могли видеть таким: теперь перед ними стоял не суровый и крутой военный, привыкший распоряжаться тысячами человеческих жизней, а мужчина в возрасте, тщательно скрывающий своё волнение при виде перебинтованного сына.
– Давление 130 на 80, пульс 92, оксигенация 98%, – бодро доложил майор Прокопчук, который первым заметил прибытие командующего, подсуетился и успел примчаться в палату раньше тех, кто оперировал раненого. Крутицкий отвлёкся от сына, протянул Евграфу Ренатовичу руку, тот почтительно её пожал, промолвив почтительно:
– Здравия желаю, товарищ генера-лейтенант!
– Доктор, хочу поблагодарить вас за то, что вы оперировали моего сына.
– В общем, я… – замялся Прокопчук. Что и говорить, ему страшно хотелось бы сказать нечто вроде «Разумеется, это я постарался спасти вашего сына», но в присутствии подполковника Романцова так нагло врать он постеснялся.
– Майор Прокопчук не оперировал лейтенанта, – доложил Олег Иванович.
– Да, я взял на себя скромную задачу руководить операцией, – ляпнул Евграф Ренатович. – Кто-то же должен был… – он нервно кашлянул, – контролировать такой ответственный процесс.
– Операция прошла успешно? – спросил Крутицкий-старший.
Майор быстро кивнул.
– Ваш сын достоин всяческих похвал, товарищ генерал-лейтенант, он мужественно перенёс хирургическое вмешательство, – льстиво заметил Евграф Ренатович.
– Это правда, он всё перенёс безропотно, как настоящий десантник, – добавил Романенко.
– Я перед вами в долгу. Хочу увидеть доктора, который оперировал моего сына, – сказал генерал лейтенант.
– Пройдёмте ко мне в кабинет, его сейчас позовут.
Вернулись, откуда пришли. Вскоре туда пришёл Соболев в сопровождении Жигунова. Звали одного, но Дмитрий решил, что будет неправильным, если все лавры достанутся только ему одному: Гардемарин ассистировал, а это почти половина успеха общего дела.
Генерал-лейтенант пожал обоим руки, сказал «Спасибо» и заметил, что хотел бы отблагодарить военных врачей так, чтобы было ощутимо. Капитаны переглянулись удивлённо, и командующий впервые за всё время улыбнулся:
– Ладно, скромные парни. Придумаю что-нибудь.
Он ещё раз пожал всем руки, а потом стремительной твёрдой походкой вышел.
Все трое военврачей с облегчением выдохнули, поскольку давно уяснили простую истину: чем дальше от начальства, тем лучше, и неважно, в хорошем оно настроении или в плохом, поскольку… в общем, уехал генерал-лейтенант, вот и хорошо.
– Ай да Прокопчук, – заметил насмешливо Романцов, открывая сейф и доставая ту самую бутылку, которая теперь была как нельзя кстати.
– Что он опять учудил? – спросил Гардемарин.
– Выставился перед командующим, – ответил начальник госпиталя и рассказал, как майор заявил генерал-лейтенанту, что он хотя и не оперировал его сына, но «руководил процессом».
Капитаны весело рассмеялись.
– Этот Прокопчук далеко пойдёт, – заметил Соболев.