Глава 33.
Весна-лето 1918 года
Скотину забирали у Гордеевых весной.
- А я всё ждал, ждал, когда придут за коровами, - грустно сказал Митрий, сидя на крыльце и глядя на суетящихся возле хлевов односельчан. — Зерно забрали зимой, плуги да бороны следом, а тут затянули.
- Они умно поступают, - хмыкнула Анютка. — Забрали бы зимой, надо было бы ещё искать, чем кормить. А теперь… Самое тяжёлое время прошло, пастбища зелёные, забот не много.
- Жалко… Каждую коровку ведь сами вырастили из маленького телёнка. И коз жалко, и овец.
- Жалко. Но ты на тятю смотри и на мамуню. Видишь, им намного тяжелее, а они молчат, не спорят. Ничего, Мить, Господь не оставит нас, переживём и с тем, что нам останется.
- Нет, Аннушка, я жалею не о том, что у нас забрали имущество. Я не боюсь, что мы будем голодать. Просто… Понимаешь, вот ту пёструю Ромашку я однажды искал целую ночь и нашёл под Шишкой. Она тогда была телёнком и бежала за реку, испугавшись оводов. И я, когда нашёл её, нёс домой на руках. Смогут ли новые хозяева прокормить её будущей зимой? Или забьют её на мясо? — Митька сморщился, едва удерживая слёзы. — А у Чернушки, когда она первый раз отелилась, вымя было очень тугое. Да ты помнишь ведь, сама с мамуней ходила доить. И я своими руками раздаивал бедолагу. И до сих пор её соски нужно постоянно разминать. Сумеет ли новая хозяйка ухаживать за ней как должно? Не погубит ли её?
- Эх, Митя… Тут целая Империя погибла, а ты за Чернушку переживаешь! — ласково сказал мужской голос.
Митька оглянулся — возле крыльца стоял Алексей.
- А, Алёша… Что, решение сельсовета было, чтобы отнять у нас скот?
- Было. Я голосую против, но остаюсь в меньшинстве. И вообще, меня скоро попрут оттуда. Приезжал этот… Синицын-Птицын. Контрой меня обзывал, говорил, что я саботирую решения губисполкома.
- Что же будет тебе? — Аннушка тревожно смотрела на Алексея.
- А что же может быть? — засмеялся тот. — Ну, выгонят из сельсовета, и вся недолга. Не казнить же меня за это.
- Ой, Алексей… - Анютка прижала ладони к лицу. — Я слыхала, что в Михайловке за саботаж сельсоветчика одного арестовали.
- Кто тебе такое сказал? — поднял на неё глаза Митька. — Не Вахруша ли?
- Нет, Мишка.
- Хрен редьки не слаще, - насупился Митрий.
- Вахруша с Мишкой знают, что говорят, - улыбнулся Алексей. — Константина, отца их, выбрали в Михайловский сельсовет вместо арестованного.
- А почему Константина выбрали в Михайловку? Он же наш мельник, — удивился Митрий. — Что, местные перевелись?
- Не больно местные хотят на это идти, - скривилась Анютка.
- Ну и зря, - Митька вздохнул. — Если бы было двое, которые против конфискаций…
- То двоих бы арестовали, - в голосе Аннушки слышался сарказм.
- Значит, Константин будет голосовать за реквизиции? А где Алексей?
- Я и не заметила, как он ушёл… Мишка говорит, что люди нынче боятся идти в сельсовет.
- А что такое?
- Говорят, скоро власть сменится… - Анютка перешла на шёпот. — Говорят, скоро большевиков погонят. И тогда всех сельсоветчиков к ответу притянут.
- Значит, ты с Мишкой разговаривала?
- Да что ты всё про Мишку да про Мишку! — недовольно сказала Анютка. — Ты про главное думай. Алексея арестовать могут, вот что. А если власть прежней станет, то он спасён будет.
- Эх… Говорили, что большевики за справедливость, что они за лучшую жизнь для простого человека, а получился просто грабёж.
- Мить, бедным и в самом деле легче станет теперь. Видишь, семена у них есть, инвентарь тоже, осталось только потрудиться. Ну, тут уж от них самих всё зависит. А мы… что же, мы ведь и правда жили лучше других. Дворцами не владели, но и не бедствовали. Тятя говорит, что больше имели, чем нужно, а ведь просим Господа дать нам хлеба насущного на день.
- Расскажи об этом Филимону Кузьмину.
- Да уж. Бедный дядька Филимон… Мне иногда кажется, что он разума лишился.
- Не все смирение имеют, как наш тятя. Да ведь Филимона понять можно. Всё, что он имел, он сам добыл. Не украл, не обманул. Говорят, ему и унижаться приходилось, и работать в поте лица, а на старости лет всего нажитого лишился. Понять его можно. У меня самого внутри всё клокочет, когда я… Вон он, Сашка Колбасин, поволок козу за ногу… Смотри, смотри, Анюта. Ведь это лучшая коза в стаде была, а он её тащит, бока обдирает. Ээээх… Большевики…
- Может быть, это не настоящие большевики, а, Мить? Может быть, это в самом деле бандиты власть захватили, а большевиками только назвались? — Анютка сморщилась, как от боли. — Алексей ведь знает, какими они на самом деле должны быть. Помнишь, сколько он нам рассказывал? Может быть, поэтому он против решений всех этих волисполкомов выступает?
- Да кто же его знает… Вот скажи, лавку Фёдора нашего зачем разграбили?
- Тятя говорит, что Федя с Дарьей людей сами обозлили. Обманывали да обвешивали, вот люди и выместили на них свои обиды. Ну ничего, скоро всё закончится, скоро всё по-старому будет. Только бы Алексей до этого времени продержался.
- Мы в этом деле помочь ничем не можем, - Митька задумался. — Он об арестах знает. Небось, сообразит, как поступить.
- Бежать ему надо из деревни.
- Алексей никогда не побежит. Это я знаю точно.
Но Алексей ушёл. Летом, в тот самый вечер ушёл, когда в Михайловке появился отряд вооружённых людей.
- Матрёна! — Алексей без стука вошёл в избушку мельника. — Спрятаться вам нужно. Бери детей, беги. Только скорее.
- Что стряслось? — побледнела Матрёна. — Константина арестовали?
- О нём не знаю. В Михайловке какие-то солдаты, называют себя армией белой России. Семьи сельсоветчиков расстреляны. Матрёна, уходите.
- Да куда же мы… уйдём? Куда идти? — растерялась женщина.
Алексей вздохнул:
- Идите с нами. Я Зою с детьми тоже спрячу. Солдаты скоро придут сюда. Разбираться не будут, кто что в голове имеет. Всех к стенке поставят.
- А Константин?!
- Найдётся. Не так он прост, чтобы пропасть ни за грош.
- А… Бобровы и Григорьевы?
- Они знают. Да скорее же! Матрёна, оставь сундук! Лучше хлеба возьми, сколько в доме есть. А вы, Мишка, Вахруша, тулупы хватайте, будет на чём спать. Ксюшка, Сергей! Бегом!
А через полчаса в мельниковом дворе сновали солдаты:
- Убёгли они, стервецы! Кто-то предупредил их!
И запылали мельница, изба, хлевушок…
В Соловьином Логе схвачены были не успевшие уйти семьи сельсоветчиков.
- Постойте! Постойте! — Фрол бежал за солдатами, подталкивавшими штыками женщин и ребятишек. — Куда вы их, братцы?
- Ты кто такой? — сурово глянул на него осанистый штабс-капитан.
- Староста я здешний, Фрол Гордеев. Ваше благородие, не наказывайте баб да детишек, сделайте милость! Они-то ничем не виноваты.
- Староста? Что же ты, староста, так плохо за вверенным тебе поселением смотрел? Откуда здесь эта мерзость? — штабс-капитан указал под копыта своего коня, где изорванное и истоптанное, лежало красное знамя. — Откуда бунт да смута? Недоглядел? А теперь, вместо того, чтобы требовать для преступников должного наказания, ты просишь снисхождения?!
- Да ведь не за них прошу, а за баб и ребятишек… - Фрол опустил голову.
- Вот пусть и будут для сельсоветчиков наказанием муки их близких. Чтобы другим неповадно было. Чтобы, прежде чем сунуться в смуту, думали о своих детях и жёнах, раз о себе самих не думают.
- Дети-то разве виноваты… - голос Фрола вдруг осип. — Помилуйте, Ваше благородие! Христа ради…
- Христа ради? — штабс-капитан вдруг захохотал, подмигнул залихватски стоящим рядом с ним офицерам, намекая на придуманное им развлечение. — А что, святоша, согласишься ли ты вместо них на казнь пойти, а? Или только на словах просить горазд?
- Вместо них? — Фрол поднял голову.
- Что, страшно?! — продолжал хохотать штабс-капитан.
- Отчего же… Если это спасёт невинных, то я готов. Только не обмани, Ваше благородие.
- Может быть, и обману, - штабс-капитан неожиданно перестал смеяться и лицо его сделалось жестоким. — Что, святоша, пойдёшь на риск?
Фрол помолчал, опустив голову, потом сказал:
- Пойду.
- Ух ты… Смелый какой! На кого надеешься? Что прискачут красные и отобьют тебя? Так ведь нет их, красных. На сотни, на тысячи вёрст нет!
- На Бога надеюсь, - тихо ответил Фрол.
- Ну, поглядим на твоего Бога, - хмыкнул с усмешкой штабс-капитан.
- На моего? — Фрол поднял голову. - Разве тебе, Ваше благородие, Он не Бог?
- Ну, ты! — свирепо рявкнул каратель. — Не суй носа своего, куда не просят. Эй, Красухин! Взять этого! Сначала плетей ему, потом расстрелять!
Подскочили два солдата, схватили Фрола под руки, потащили на свободное, открытое место, где позор старика могли увидеть многие. Откуда-то взялась скамья, к которой прикрутили его по рукам и ногам, и засвистела плеть.
- Не жалеть! Не жалеть! — всё больше приходил в ярость штабс-капитан.
Фрол молчал, только в уме его сверкало при каждом ударе, будто молния: «Господи, помилуй!».
- Пощады проси, старик! Пощады проси! — вдруг сказал кто-то возле него. — Смилуется Его благородие, отпустит тебя.
Его благородие смилуется? — как в тумане пронеслась во Фроловой голове мысль. — Да ведь я милости Божией прошу. Зачем мне штабс-капитанова?
Очнулся Фрол на лавке в своей избе. Простонал, не в силах говорить.
- Фролушка, родимый! — Аглая встала на колени у его изголовья, заплакала тихо. — Как они тебя…
- Ничего… - прошептал старик. — Дети… дети живы?
- Детей они отпустили, а Егора и Сашку вместе с жёнами расстреляли. Что же это… - Аглая с рыданием упала головой на Фролову подушку.
- Дети живы…
- Бабы по избам ребятишек разобрали… Слава Богу, Алексея с семейством не нашли. И Матрёну Котову с детьми. А мельницу сожгли, и дом их. Мужиков многих пороли за то, что приказы большевиков исполняли. А ещё Филимона по приказу капитана этого избили.
- За что..?
- Сунулся он справедливости искать. Хотел, чтобы ему зерно его вернули и коров. Так они его дураком и рохлей обозвали. Не знаешь, говорят, что делать нужно было? Ну и кулаками его, ногами, всяко били. А амбары с зерном по всей деревне пожгли. Вот так, говорят, надо было справедливость устанавливать. Не ваше — и не берите. Чем теперь озимые засевать…
Фрол закрыл глаза. Вот они, скорби, через которые России пройти придётся. То ли ещё будет…
- Мамунюшка… - в избу влетела Анютка. — Выйди-ка ненадолго!
Аглая охнула, увидев лицо дочери, вылетела следом за нею в сени:
- Чего стряслось?
- Мамунюшка… Боюсь я за Митрия. Как бы не вышло беды.
- Что ещё?!
- За тятьку мстить не взялся бы. Я нынче видала…
Глаза Аглаи расширились от ужаса.
- Митька у солдата револьверт стянул, - Анютка перешла на шёпот.
- Господи, спаси и помилуй! — перекрестилась мать. — Где он сейчас?
- В хлеву. Меня не пускает, а что делает — не знаю.
Аглая выскочила из избы:
- Митрий, сынок!
Из хлева появилось недовольное лицо сына:
- Тута я. Тятька что? Живой?
- Живой! — Аглая вошла в полумрак хлева. - Очнулся, про ребятишек спрашивал. А что это ты делаешь здесь?
- Молюсь.
- Да? А в соломе что закопано? — мать запустила руку в коровью кормушку и вытащила котомку. — Что это?
В котомке лежали узелок с сухарями, немного соли, складной нож и рыболовные крючки.
- А револьверт где? — спросила Аглая, глядя прямо в глаза Митьке.
- Что? Какой револьвер?
- Ах, сынок-сынок… - покачала головой Аглая. — Мало отца истерзали, так ещё ты в беду попасть норовишь…
- Если бы тятя помер, то я бы пристрелил штабс-капитана. А потом убежал бы из села.
- А ты не подумал, что солдаты в отместку за него нас бы с Анютой прикончили? Я-то ладно, я бы с радостью следом за Фролушкой… А Анюта? А ведь она молоденькая… А если бы солдаты…
Глаза Митрия расширились от ужаса:
- Мамуня, что ты говоришь?!
- Ты, сынок, прежде чем сделать, подумай хорошенько… А револьверт спрячь хорошенько. Не дай, Боже, увидит кто.
Каратели расположились в селе основательно. На постой по домам не разбредались, разбили лагерь, варили на кострах щи да каши с мясом овец и коз, забитых во дворах бедняков — всё равно ведь не их, а взятое ими неправедно… Штабс-капитан же поселился в расписном теремке Фильки Кузьмина, не посмевшего высказать грозному постояльцу своё возмущение.
Время от времени до Соловьиного Лога доходили слухи о расправах над жителями в Михайловке, но имени Константина никто не называл — жив ли он или погиб, не знал никто. Не слышно было вестей и о семье его. Куда ушли они? Где скрылись? И в каком убежище укрылся Алексей с женой и ребятами, не знал никто.
- Что едят, где скрываются… - бормотала иногда Аглая, хлопоча у печи. — Запасов-то у них с собою совсем не было. Зверьё в тайге не напало бы, злой человек не обидел бы…
- Бог поможет им, Аглаюшка, - отвечал Фрол и начинал молиться у старых икон, привезённых много лет назад из отцовского дома.
Ушли каратели так же неожиданно, как и нагрянули. В Соловьином Логе наступила тишина — напряжённая и тревожная.
Продолжение следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 32) Искупление
Если по каким-то причинам (надеемся, этого не случится!) канал будет удалён, то продолжение повести ищите на сайте одноклассники в группе Горница https://ok.ru/gornit