Победу отпраздновали, а дальше обычные будни начались. И ничего в жизни крестьян не изменилось. Так же вставали ни свет не заря, наспех топили печи, кормили детей и шли матери на работу, в поле и работали там до самого вечера. Так же и землю копать приходилось, и самим вместо лошадей впрягаться.
Мужики то что, которые еще в войну израненные пришли, какие они работники. Были бы здоровые, так разве бы списали их в военное время подчистую. А с войны пока еще никто не пришел. Видно довоевывают там, в Германии. Да и на дальнем Востоке не все хорошо. Говорят что туда прямым ходом многих отправляют.
В один из майских дней получила Ольга долгожданное письмецо. Долго оно плутало по далекой Германии. Видно даже подзатерялось где то. Потому что написано оно было почти сразу после ранения, из медсанбата. То ли цензура его долго проверяла, то ли и вправду завалялось оно в почтовых отправлениях. Но Ольга не особо и задумывалась об этом. Главное, что получила она его, вот в руках держит. И написано оно знакомой рукой. Видно руки целые остались.
Открывать треугольник страшновато было. Страшно узнать, что приключилось с ним в том бою. Ольга начала читать. С первых же строчек отлегло у нее от сердца. Василий писал, чтобы не беспокоилась она, все у него цело, и руки, и ноги, и голова на месте.
Во время боя прошило ему бок сразу несколько пуль. Кровища все кругом залила. Поэтому и перепугались все, когда он такой расписанный приземлился. Фельдшер в медсанбате растерялся и не знал что делать. Уж больно много крови потерял летчик. Госпиталь далеко, и отправили его в обыкновенную городскую больницу, где немцы лечились.
Появление русских в больнице переполоху наделало. Немецкие фрау попрятались у себя в палатах. Только любопытные, как и везде, старики остались в коридоре поглазеть, когда его два солдата с автоматами на носилках прямо в приемный покой принесли. А рядом фельдшер в белом халате.
Он что то пытался говорить по немецки испуганному хирургу, но тот от страха ничего не понимал. Понял только, что случись чего с летчиком, не поздоровится ему. Поэтому и положили сразу Василия на каталку, да в операционную повезли. А солдаты с фельдшером тут остались. Уселись прямо в шинелях своих и сапогах в чистеньком приемном покое.
Пока ждали, чуть не уснули в тепле да тишине. Сестра в белоснежном халате и в такой же косынке подошла к ожидающим с подносиком, на котором дымился чай горячий, да печенье лежало.
“Ессен” проговорила она и поставила поднос на столик.
Сколько длилась операция, Василий не знал. Одну пулю вытащили, да две насквозь пролетели. И опять ребру его не поздоровилось. Только уж теперь с другой стороны. Не по себе было Василию, когда он осознал, что кровь то ему фашистскую вливали. Да много ее пришлось в него влить. Был бы он в сознании, не допустил бы такого. Как теперь ему с этим жить, зная, что кровь то в нем другая, вражеская.
Василий старался писать так, чтоб не сильно страшно читать Ольге было. Даже пытался шутить. Хирург его три дня в больнице продержал. отдельную палату ему выделил. А потом Василий сам запросился, чтоб отпустил он его к своим, в медсанбат. Пусть там не так все идеально и сестричек с холеными ручками нет. Не нужны ему эти вражеские излишества. Лежать то ему привычнее у своих будет. А тут он себя как в плену у этого немца чувствовал. Да и не дело боевому летчику в окружении баб да стариков лечиться.
Дальше Василий писал, что уже совсем скоро победят они фрицев. Совсем недолго осталось. Как всегда расспрашивал, как живет Ольга, дети. Не голодают ли. Хватает ли им денег, которые он присылает.
На этом письмо его закончилось. Ольга прижала листочек к груди. Ну вот и славно. Ребро, это ерунда. Зарастет. Видно пуля его задела. Ольга перебирала в памяти, что ей написал Василий и вдруг словно иголками ее кольнуло. Вспомнила, что Василий упоминал немецких сестричек. Вот чего бы, а представила, как они прикасаются к его телу, еще и ручки у них гладенькие, ласковые. Должно быть мужику приятно было их на себе чувствовать.
Ольга глянула на свои руки, шершавые, загрубевшие да обветренные. Разве сравнятся они с ручками немецких фрау. Она обругала себя, вот ведь чего в голову втемяшится. Чего сравнивать то. Не об этом ей сейчас надо думать. Вон, картошка еще не досажена. Как бы дожди не пошли. Немного осталось, а все никак не закончат. Тут грядки делала, семян нынче огоревала разных. Даже репу и галанку купила. Зимой самое то будет парить.
- Мама, мама, - Бориска словно вихрь влетел в избу. - Меня Валентина Николаевна сегодня похвалила. Сказала, что читаю я лучше всех в классе.
- Молодец. Только бахвалиться то ни к чему. Ты ведь и по годам в классе то старше многих.
Бориска тут же начал на пальцах загибать, кто еще старше его. Таких тоже немало набралось.
- Ну вот, а ты говоришь, что я всех старше.
Ольга улыбнулась. Учительница и ей говорила, что парнишка умненький. Все прямо на лету схватывает. И запоминает хорошо.
- Слава Богу, - подумала Ольга про себя. - Детки растут. Ванюшка то вон как репка, беленький, глазастенький.
Ванюшке уж от апреля второй год пошел. А Ольга все в глазки его заглядывает. Боится увидеть в них ту голубизну, которую раз в жизни довелось увидеть. Нет, серенькие. Дай то Бог, чтоб как у Василия были. Забыть бы уж надо. А у нее все заноза внутри сидит. Покою не дает.
Вечером детей почти всех уже разобрали.
- Лида, а ты не знаешь, отчего Марья Нюру второй день не приводит? Уж не захворала ли.
Лида только плечами пожала. Может прихворнула или сама, или Нюрочка. Куда денется, придет. Но у Ольги уже душа о подруге заболела.
- Ты посиди, пока всех не разберут. А я дойду до нее. Что то неспокойно мне.
Ольга наказала Бориске, чтоб картошку сажать шел. А потом, если Лида уйдет, а она не придет, чтоб дома сидел да за малышами приглядывал.
Бориска послушно кивнул. Хотя он никак в толк не мог взять. Что это за ними приглядывать. Настена вон уж большая, скоро четыре года будет. Могла бы и приглядеть за Ванькой. А тут еще и за ней пригляд нужен. Но матери , конечно, ничего не сказал. Ей виднее как надо.
На деревню опускался вечер. Еще немного и солнышко скроется за лесом. Ветер весенний, ласковый трепал Ольгины волосы. За два года они у нее подросли. Теперь уже можно в косу заплести. Только получалась коса, как отрубленная. Долго еще ждать, пока они до пояса отрастут как раньше.
Ольга вошла в избу, не здороваясь спросила:
- Хозяева дома?
- Дома, дома, Олюшка. Проходи давай. А я вот что то прихворнула. Спина отнялась. Видно продуло, а может надсадила. Навоз с фермы на поле вывозили. А он тяжеленный, сырой. Пока телегу то нагрузишь. Вот второй день лежу. Сегодня Иван Алексеевич приходил, спрашивал, чего не выхожу.
Ольга выругалась от всей души.
- Пришел спрашивать. А лечить то как не сказал. Нет медика и идет дело. Сколько раз уж говорили, а все без толку. Давай хоть я тебе воды наношу. Печку то топила сегодня?
- Топила. Нюра дров принесла. Я кое как варево в печь сунула.
Ольга натаскала из колодца бочонок воды. Сказала что делать надо,
- Ты завтра Нюру пришли ко мне. Я натиранье сделаю.
- Да как она одна то пойдет.
- Что это не пойдет. Белым то днем. Да и девка уж невеста. Нечего ее под подолом у себя держать. Придешь ведь, Нюрочка, матери за натираньем.
- Приду, - тихонько ответила девочка. Хотя ей и было страшно, но то, что Ольга назвала ее невестой, придавало силы и смелости.
- Ну вот и ладно. Ты хоть Капу то видишь? - Вспомнила Ольга про соседку.
- Работать то ходит. Все молчком. Бабы с ней не разговаривают. А она в сторонке всегда работает. Исхудала вся, черная стала. А ребятишек я и не вижу. Разве что во двор погулять старшенький то выходит. А девчонка то мала еще. Дома, чай, сидит.
И опять в Ольге боролись два чувства. С одной стороны вроде жалко ее, а с другой стороны думалось, что так и надо. Пусть тоже страдает, как другие страдали от ее мужа злодея. Она то в то время нужды не знала. Даже каравай хлеба вспомнился из чистой муки. люди хлеб с травой ели, а она барствовала.
По дороге домой Ольга думала. Надо видно опять ей к Ивану Алексеевичу идти да тормошить его. И что бабы то деревенские молчат, не теребят председателя. Вон, мужики хоть и израненные пришли, а бабы то у них с животами ходят. Не увидишь, посыплются ребятишки как из решета. Как тут без фельдшерицы то обойтись. На нее ведь надежа плохая. Кто она? Колдунья. А с колдуньи какой спрос. А все одно к ней, как приспичит идут. Не в город же тащиться. Да и не все может она.
Дома с вечера Ольга сделала растирку для Марьи. Утром Нюрочка пришла за ней. Девочка сияла просто от того, что одна пришла и не побоялась.
- Пойдем, Нюра, провожу тебя до сельсовета. Мне к председателю сходить надо.
Дорогой Ольга рассказала, как надо будет натирать спину утром и вечером, да потом потеплее окутывать, чтоб прогрело хорошенько.
- Ты уж большая, все сможешь сделать - заверила она девочку.
Ольга вручила девчонке бутылку, заткнутую тряпкой и подтолкнула в сторону дома.
- Ну беги, да матери поклон от меня передавай. Пусть выздоравливает.
Сама повернула к сельсовету. Она уже знала, что говорить будет не только про медпункт, но и про ясли. Ребятишки скоро народятся. Да еще мужики придут голодные до баб. Сколько еще народится ребятни. А изба то у них не резиновая. Ясли надо строить. И про школу забывать нельзя. Война окончилась. Теперь о мире надо думать. Колхоз то еще не скоро разбогатеет. Пусть председатель в район едет, да требует, чтоб государство помогло в строительстве.