Алёна Дмитревна: Лучше попасться в лесу под нож убийцы, чем вам на язычок.
Кирибеевич (что-то достаёт)
Алёна Дмитревна: Что это вы достали? Нож?
Кирибеевич (изготовившись лобзаться): Язычок.
Мне очень интересно, уважаемые подписчики и собеседники, подмечать черты трагического и драматического в искусстве.
Это не только тренирует мыслительный аппарат, способность замечать, анализировать и давать оценку, но и формирует взаимосвязь с миром. Я пытаюсь уяснить значение этого мира и его частей. Мне недостаточно, чтобы мир отражался в моих глазах и соприкасался со мною лишь внешне. Принимая участие в жизни, контактируя с людьми и их деятельностью, я постоянно с напряжением ищу взаимосвязи, значения, смыслы. Иногда даже уяснить отсутствие смысла — уже смысл. Опираясь на слова Лермонтова, можно сказать, что это два человека в одном: один живет, а другой мыслит и судит его и всё, с чем он соприкасается. Это такой modus vivendi.
Как разграничить трагическое и драматическое?
Это акцент на разных аспектах бытия.
Трагический — на беспомощности личности в мире, в котором властные сверхличностные силы наносят удары по внутреннему миру человека.
Драматический — на сложности и жестокости взаимоотношений между людьми.
Причём оба акцента ничто не мешает совмещать.
В итоге получится картина жестоких взаимоотношений в мире, где человек живёт себе потихоньку, а на него вдруг ка-а-ак обрушивается. И всё катится в тьмутаракань.
Например, взять «Песнь про купца Калашникова» Лермонтова.
Кирибеевич живёт себе, подпоясывается шелковым кушачком, радуется своим успехам среди дам, играет сильными плечами. Всё идёт хорошо, царь его любит, дамы его любят, он сам себя любит. И тут в его незамысловатую жизнь вторгается злой рок: Кирибеевича накрывает дикая влюбленность в чужую жену Алёну Дмитревну. То есть страсть его хватает своей мозолистой рукой и перекрывает доступ кислорода.
Будь Кирибеевич поумнее или поблагороднее, он бы сопротивлялся. Но Кирибеевич живёт принципами Анатоля Курагина и подобных анатолей: «раз я хороший человек и мне очень хочется, значит, мне можно.»
Но разве ум или благородство когда-то делали людей сильнее перед ударами судьбы? Как говорил Гоголь в «Шинели», удар нестерпимо обрушивается даже на царей и повелителей мира.
Ну, сопротивлялся бы Кирибеевич. Носил бы в груди болезненный уголёк своей страсти к Алёне, страдал бы, но продолжал исправно работать опричником, трудиться, приносить пользу обществу. Его личная жизнь была бы разрушена — ведь Алёна заполнила всю его душу, и Кирибеевич никогда не смог бы обрести счастье с другой. Но зато он нёс бы своё страдание благородно, как Иисус свой крест, не бегая вокруг и не подсовывая свой крест другим людям, как горячую картошку.
Эта постоянная внутренняя борьба иссушила бы Кирибеевича и укрепила его дух, на его красивое лицо упали бы тени, линия чувственного рта стала бы тверже, изменился бы взгляд темных глаз. Он носил бы в сердце острый нож своей любви к Алёне, но никогда не доставал бы его, чтобы зарезать им Алёну. Спрятанный в груди, нож бы ежеминутно ранил лишь его самого. Ради чего? Ради Алёны, чтобы её белы рученьки не обагрились кровью, чтобы её нежны губоньки не искривились в плаче.
Это была бы трагедия в стиле Достоевского: страдание на себя принять. Боги наслали проклятье и со своих олимпов потирали руки, предвкушая, как слабые человечки разнесут проклятье, как заразу, по земле. Или как отраву. А человек, на которого пало проклятье, не стал растаскивать его по земле и травить всех. Он же не потаскун какой-то. Он бы благородно скрыл его в своей болящей груди и так прожил жизнь на земле, которая никогда не узнала о его подвиге. Это — социальная трагедия.
Открой мне правду, — говорит царь Калашникову, — открой мне причину твоих поступков, и я помилую тебя. Но правда, которая может сохранить жизнь Калашникову, опозорит его жену, и он благородно скрывает эту опасную правду. Гибнет сам, делает вдовицей жену, но не позорит её, так как в картине мира Калашниковых позор страшнее смерти.
А лермонтовский Кирибеевич, на которого падает горячая картошка любви, с визгом начинает носиться, как испуганная собачонка. Он не смотрит на себя со стороны, не судит сам себя, не выбирает, как поступить.
Кирибеевич живёт дико, как животное: любится — любит, хочется — делает.
Захотел поесть — поел, захотел поспать — поспал.
Надо получить желаемое — исхитрился, обманул и — получил.
Кирибеевич живёт в мире людей по животным законам, как кошка. Кошка видит лакомый кусок, хочет его. Она оценивает расстояние для прыжка. Ей не приходит в голову, что лакомый кусок может быть чьим-то. В мире кирибеевичей отсутствуют взаимоотношения типа «своё-чужое». Потом жадное животное хватает и тащит.
При необходимости такой зверёк может льститься и клянчить. Кирибеевич выманивает у царя дозволение любить Алёну Дмитревну. Безумие любви лишает его последних крупиц разума, которые и раньше были наперечёт. Это античная трагедия — безумие, из-за которого человек крушит свою жизнь и жизни, на их беду протекавшие поблизости.
Продолжение темы следует
Благодарю за прочтение!
Уважаемые читатели, прошу оставаться вежливыми при обсуждении.