Глава 80
Запись, которую Татьяна передала военврачу Соболеву, стоило ему включить старенький аудиоплеер, оказалась и в самом деле бомбой. Но лишь в том случае, если её бросить в нужную сторону, а для этого сначала требовалось передать начальнику госпиталя подполковнику Романцову. Дмитрий, пораздумав, решил этого не делать. Пока, по крайней мере. Всегда ведь приятно иметь туз в рукаве, если имеешь дело с таким неприятным типом, как майор Прокопчук.
Была и ещё одна причина, почему Соболев не хотел так поступать. Совесть. Она подсказывала, что подставить Евграфа Ренатовича лишь за то, что он не умеет держать язык за зубами и презирает своих коллег, поливая их грязью за глаза, – это бесчестно. Сам майор на его месте сделал бы всё наоборот, тут же помчался бы докладывать, но Дмитрий пока убрал плеер в надёжное место. Может, пригодится когда-нибудь. В конце концов, жизнь в военном госпитале текла по своим неумолимым законам, и никогда нельзя было знать, что принесёт завтрашний день.
Он вернулся к работе. Сообщили, что поступила новая партия раненых. В коридорах царила суета, в воздухе стоял запах антисептиков, смешанный с чем-то металлическим – возможно, это был лёгкий привкус крови. Голоса медперсонала и раненых сливались в привычный шумовой фон. Соболев шагал быстро, уверенно, знал, что ему предстоит сделать.
Когда военврач зашёл в одну из палат, на койке сидел крепкого телосложения мужчина. Футболка с его плеч свисала клочьями, руки он сложил на бёдрах перед собой. Его взгляд был неподвижен, жёсток. В таком взгляде читалось не терпение, а скорее раздражение, граничащее с досадой.
– Что у нас здесь? – спросил Соболев у медсестры Леночки Зимней.
Та доложила: полковник Воронов, подозрение на перелом руки. Основные показатели здоровья в норме, других ран и повреждений нет.
– Как это произошло? – поинтересовался Дмитрий у полковника, который сидел с лицом каменным, смотрел угрюмо перед собой и выглядел, как человек, страшно раздосадованный какой-то неудачей. Вместо ответа офицер бросил на военврача тяжёлый взгляд и промолчал. Соболев осторожно пальпировал левую руку раненого, ощущая напряжение мышц под пальцами.
– Очень болит? – спросил, и на этот раз полковник удосужился буркнуть:
– Не очень.
– Обработайте ссадины, – сказал Соболев Зимней и стал рассматривать рентгеновские снимки. Потом вынес вердикт, сразу его озвучив: – Товарищ полковник, у вас перелом со смещением. Так может, всё-таки скажете, как всё было?
– С брони упал. Водила резко остановился, противотанковая мина ему пригрезилась. Я был наверху. Не удержался, – сказал Воронов, и по его тону было понятно – он воспринимает этот случай как невероятную глупость, из-за которой теперь вынужден торчать в госпитале. В глазах его вспыхнул холодный огонь. Видимо, в его понимании это было почти позором – оказаться здесь, в этой белой стерильной комнате, вместо передовой.
Военврач Соболев стал осматривать руку в области запястья, чтобы убедиться, что травмирован только плечевой сустав. Его пальцы быстро и уверенно двигались по коже, проверяя, насколько сильно повреждены связки. Полковник сидел неподвижно, как изваяние, но в какой-то момент, когда военврач нажал чуть сильнее, у него дёрнулся мускул на скуле.
– Пошевеливайтесь, – грубо буркнул Воронов.
– Снимите с раненого футболку… остатки футболки, – поправился Соболев, и медсестра быстренько всё сделала, а потом на секунду замерла в восхищении.
Военврач по достоинству оценил фигуру Воронова. Тот действительно мог бы в кино сниматься, фактура была что надо. Не потребовалось бы даже грим наносить. Широкие плечи, развитые мускулы – с одного из таких мужчин в своё время Микеланджело и создавал своего Давида. Под кожей отчётливо проступали вены, а мышцы, даже в расслабленном состоянии, выглядели так, будто их выточили резцом скульптора.
– Анестетик, – сказал военврач медсестре, и она потянулась было за шприцом, отмерев от захватившего её зрелища, но полковник резко заметил:
– Мне не нужен обезбол!
Леночка попыталась отговорить его, сказав, что процедура предстоит очень болезненная.
– Не думайте об этом, – голос его стал чуть мягче, когда он посмотрел девушке в глаза. На секунду в его взгляде мелькнуло что-то неожиданное – может быть, тень усталости или сожаления, или даже мужского интереса, но тут же исчезло, сменившись привычной суровой решимостью.
– Может, давайте… я хотя бы полотенце вам дам, зажмёте зубами, – растерялась Зимняя, млея и тая от взгляда полковника.
– Займитесь делом, – проворчал Воронов.
Его голос был твёрд, но не жёсток. В нём не было бравады, только бескомпромиссное нежелание признавать слабость, даже если это слабость перед болью. Такой человек скорее сломает кость заново, чем признается в том, что ему больно.
Военврач Соболев собирался наложить гипс, как раненый сказал, глядя перед собой:
– Мне нужно поговорить с вашим начальником.
– После этого мы сделаем ещё один снимок, – строгим тоном сообщил Дмитрий. Ему стала надоедать грубость полковника. В конце концов, здесь у него нет власти на медперсоналом. «Пусть своим подчинённым хамит, сколько хочет», – разозлился военврач и добавил: – Если кость не встанет на место, мы всё повторим сначала, а потом можете идти к кому хотите.
– Как твоя фамилия, медик? – спросил Воронов.
– Доктор Шнипельсон, – не раздумывая, ответил Соболев. – Абрам Исаакович, к вашим услугам, – и поскольку полковник больше ни слова не сказал, продолжил процедуру. Когда же она была закончена, и Воронов получил новую куртку, поскольку его предыдущая была разорвана в нескольких местах, тут же направился в кабинет Романцова.
– Товарищ подполковник, разрешите доложить! – первым вошёл сержант Свиридов, чтобы сообщить, но Воронов не стал дожидаться и оказался рядом.
– Здравия желаю, – сказал хмуро, – мне нужно с вами поговорить. Наедине.
Олег Иванович перевёл взгляд на сержанта и хотел попросить, чтобы тот покинул помещение, но гость опередил:
– Сержант, пшёл вон отсюда, – рыкнул на Свиридова, и того словно ветром сдуло.
– Смотрю, наши мастера вас уже подлатали? – показал Романцов на загипсованную руку полковника и тем постарался немного снизить градус его злости, которая так и читалась в глазах.
– Да.
Он помолчал и спросил:
– Я могу вам доверить важную информацию?
Олег Иванович вжался в кресло.
– Ну… разумеется.
– Вы должны сделать так, чтобы мои персональные данные не были занесены ни в один документ вашего госпиталя, – сказал Воронов. – Вместо них напишите какие угодно.
– Хорошо… – нерешительно ответил Романцов, поскольку такое ему довелось слышать впервые, и внутри сразу же зародилась масса вопросов. – Но лишь при одном условии: вы мне скажете, почему я должен нарушить приказы и инструкции.
– Потому что я не хочу, чтобы об этой… – он подобрал нужное слово, выбрав его, кажется, из нескольких нецензурных, – ерунде узнали и растащили новость по всей группировке. Будут ржать и анекдоты сочинять о том, как полковник Воронов с бронемашины навернулся.
– Не вижу в этом ничего смешного, – заметил Романцов, пожелав поддержать визитёра. – С кем не случается? Ведь была же история во время Афганской войны, когда одну лейтенанту палец оторвало, когда гвоздь зацепился за обручальное кольцо. С тех пор все украшения носить запрещено.
Полковник выслушал это молча, потом подошёл к начальнику госпиталя ближе.
– Как вас по имени-отчеству?
– Олег Иванович.
– Меня Даниил Викторович. Понимаете… тут дело такое…
– Секретное?
– Я бы сказал… личного свойства.
Романцов поднял брови, и Воронов признался негромко:
– К подруге своей я ездил. В райцентре работает. Ваша коллега, кстати, тоже врач.
– Понимаю, – улыбнулся подполковник. – Ваша ППЖ? Ну, походно-полевая жена?
– Что-то типа того, – ответил визитёр. – Только я вынужден наши отношения держать в глубокой тайне, поскольку моя жена… короче, дочь заместителя командующего военным округом. Если узнает она, её папаша меня со свету сживёт. Пойду персонально штурмовать какой-нибудь бетонный бункер.
– Вот теперь понимаю, – выдохнул Романцов. – А я уж было подумал, что вы вражеский шпион.
– Будь я шпион, стал бы из-за такой ерунды, как сломанная рука, в госпиталь ехать, – хмыкнул полковник.
– Да, но что вы скажете, когда вернётесь в свою часть с гипсом? – спросил Романцов.
– Придумаю что-нибудь, – ответил Воронов. – Кстати, Олег Иванович, а ты здесь целибат объявил, что ли? – визитёр неожиданно перешёл на ты.
– В каком смысле? – удивился подполковник.
Раненый хмыкнул.
– В самом прямом. Мне перевязку делала одна очень хорошенькая медсестричка. Да и вообще, погляжу, у тебя тут настоящий цветник. А ты, как хозяин оранжереи, разве ничем не пользуешься? Цветочки не опыляешь?
Романцов густо покраснел.
– Простите, Даниил Викторович, но я…
– Понимаю, понимаю. Верность жене, преданность семье и всё такое. Что ж, я тоже таким был, пока свою Людмилу не встретил в райцентре. Мы тогда возле поликлиники остановились. Поворачиваю голову, и вижу, как она выходит из здания. В белоснежном халатике чуть выше колен, под ним юбочка, и там такая красота… – полковник романтично закатил глаза, Романцов дёрнул головой. Ему такие разговоры никогда не нравились, он даже в присутствии друзей-приятелей, когда те начинали обсуждать любовные похождения, в этом не участвовал. И хотя последнее время тосковал по женской ласке, не позволял себе поведения, каким на весь госпиталь был известен капитан медслужбы Жигунов.
«Только мне ещё не хватало вторым Ловеласом здесь становиться, – подумал однажды подполковник. – Двоих Боливар не вывезет».
Поняв, что поболтать о женских прелестях не вариант, полковник крепко пожал Романцову руку, благо у него лишь левая пострадала, и ушёл. Олег Иванович после этого нашёл военврача Соболева и попросил заменить персональные данные Воронова на какие-нибудь условные.
– Это для чего? – нахмурился Дмитрий.
– Сделайте ради меня, товарищ капитан, – мягким тоном произнёс начальник госпиталя, и Соболев согласился. В конце концов, не такое уж и большое нарушение. Есть бойцы, которые, напротив, хотят поскорее вернуться домой и получить компенсацию за ранение побольше, а здесь всё наоборот: раненый попросил нигде не фиксировать этот факт, а уж как он воевать будет со сломанной рукой – его личное дело.
Не прошло и недели после того, как в госпитале оказали помощь полковнику Воронову, и вот уже прибыло пополнение: среди них оказалась женщина-врач средних лет, и едва Романцов увидел её, как сердце ёкнуло. Новенькая очень, до боли зубовной напомнила ему одноклассницу, в которую Олег был безответно влюблён. То есть, может, отношения бы у них и сложились, если бы природная робость не сыграла с парнем злую шутку. Он так и не отважился подойти к девушке и сказать, как сильно она ему нравится.
Новоприбывшую, – Романцов сразу цапнул её личное дело и поспешил знакомиться с ним в кабинет, – звали Екатерина Владимировна Прошина. Было ей 33 года, в разводе, есть дочь 10 лет. Окончила врач медицинскую академию в Астрахани, затем работала в отраслевой больнице, а теперь вот оказалась здесь. Почерпнув основные сведения, подполковник приказал сержанту Свиридову собрать новеньких в палатке для совещаний, а потом сам отправился туда, чтобы приветствовать их и ввести в курс дела.
Пока рассказывал, Олег Иванович бросал взгляды на Прошину. И чем чаще это делал, тем больше убеждался в её сходстве с той, которая пронзила много назад его сердце. Даже показалось сначала, что это она и есть, если бы ту не звали иначе. Закончив рассказ, подполковник повёл новых коллег на экскурсию. От него не скрылось, как засверкали глаза военврача Жигунова, когда он увидел Екатерину Владимировну. Скрипнув зубами, подполковник быстро закончил ознакомительное мероприятие, а потом вызвал к себе Гардемарина и строго предупредил:
– Товарищ капитан. Та женщина, военврач Прошина. Даже не вздумайте пытаться её очаровать, как вы это привыкли делать. Если я узнаю, что смотрите на неё не как на коллегу, пеняйте на себя. Обещаю: превращу вашу службу в моём госпитале в ад кромешный, а домой вы поедете разжалованным в рядовые. Поняли меня?!
Жигунов никогда прежде не видел, чтобы Романцов так себя вёл. Потому счёл благоразумным ответить:
– Так точно, понял, товарищ подполковник!
– Работайте, – отпустил его Олег Иванович, а потом сел в кресло и романтично закрыл глаза, вспоминая, как во время обхода госпиталя ощутил тонкий, едва уловимый цветочный аромат, исходивший от Екатерины Владимировны. Тот факт, что была она не замужем, приятно грел подполковнику душу, а наличие маленькой дочки нисколько не смущало. Впервые за многие годы он ощутил то, что когда-то заставляло сердце биться чаще и постоянно искать глазами предмет своего обожания.
«Может, весна так на меня подействовала?» – задался вопросом Романцов и улыбнулся, но в блаженном состоянии пребывал недолго: его охватило чувство стыда. Вспомнилась жена, с которой прожили вместе, пусть и не слишком счастливо, 18 лет. Сын, недавно поступивший в университет в Туле. Мечта купить домик в Подмосковье и зажить тихой мирной жизнью военного пенсионера. Всё это теперь вдруг показалось подполковнику оболганным и даже преданным.
– Да что это я, в самом деле?! – возмутился он, ударив кулаком по столу. – Ведь не сделал ещё ничего, а уже и обвинительное заключение сам себе придумал, и приговор вынес!
– Ну, до приговора ещё далеко, – послышался за дверью голос, и в кабинет подполковника вошёл худощавый офицер со знаками отличия капитана.
– Следователь военной прокуратуры Багрицкий Клим Андреевич, – представился он, показав для убедительности удостоверение. – С кем это вы тут беседовали, товарищ подполковник? – он осмотрел маленькое помещение.
– Да так… сам с собой, – ответил Романцов, начиная волноваться. – А в чём, собственно, дело?
– У меня к вам есть несколько вопросов.
– Мне звонить своему адвокату? – попытался пошутить Олег Иванович, но улыбка вышла кривой.
– Только если вы считаете себя в чём-то провинившимся. Считаете? – Багрицкий посмотрел в глаза начальника госпиталя с прищуром.
Подполковник нервно сглотнул. В принципе, если честно признаться, то мечта о домике в Подмосковье была, в общем-то, эфемерной. У районной прокуратуры имелись к заведующему поликлиникой Романцову некоторые вопросы, а он вместо того, чтобы дать ответы на них, поспешно уехал на СВО, и поскольку теперь новые законы гарантировали его неподсудность, мог возвращения домой и не бояться. Но… кто их знает, этих прокурорских? Вот чего он никак не ожидал, так это увидеть следователя у себя в кабинете. И тоже ведь были грешки, о которых вспоминать не хотелось.
– Ну что вы, у меня всё по-честному, – наконец нашёлся что ответить Романцов и снова замолчал. Ему и здесь, на СВО, было что вспомнить из некоторых, мягко говоря, делишек.
Роман об Изабелле Арнольдовне продолжается!
– Вы серьёзно хотите, чтобы я работала на КГБ тайным осведомителем? Может быть, ещё попросите подписать документ о неразглашении