Марья письмо читала долго. Хоть и не большое , но написанное левой рукой корявым почерком, его трудно было читать. Женщине все казалось, что не разбирает она слова и читает совсем не то, что там написано. Даже по второму разу перечитала, чтоб убедиться, что все правильно поняла.
В голове Марьи никак не укладывалось то, о чем писал Николай. Хотя, если уж не кривить душой, ей еще в первом письме показалось странным, что тот не бросился к Ольге сразу, как узнал, что она жива. Хоть и работает он на заводе, да уж не такое сейчас время, чтоб не отпустили мужа к жене, которую больше двух лет считал погибшей. Тогда и подумала, уж не завелась ли у него там в Москве другая. Только тогда она ничего не сказала Ольге. Ведь все это ее домыслы были, к чему расстраивать человека.
Марья аккуратно положила письмо на стол, посмотрела на Ольгу. Та так и сидела, уставившись в одну точку и глаза ее были пустые, словно ничего она не видела перед собой.
- Олья, очнись, приди в себя. Чего ты уставилась то, - осторожно начала Марья. Она не знала, что ей говорить дальше, как подступиться. Тут очень кстати заревел Ванька. Ольга вздрогнула, встряхнула головой, словно проснулась ото сна. Встала, подошла к зыбке, взяла ребенка на руки.. Ее тут же окружили малыши, которые пытались разглядеть, что там у нее завернуто в тряпки да еще и ревет.
Марья шугнула детей, облепивших Ольгу. Не дают ребенка покормить да перепеленать. Мокрый, чай, вот и кричит. Да и есть хочет. Хорошо, что не зима. Во дворе корыто с водой все время стоит. Прополоскать да повесить на веревку пеленки времени много не надо. Только сильно испачканные приходилось в щелоке стирать.
Ольга кормила малыша, как всегда к ней прижалась Настена, утверждая свое право на мать. Даже старших ребятишек в это время она не допускала к матери. Но уже то, что дочка не пыталась столкнуть младенчика с рук, радовало Ольгу.
Рядом со своими малышами Ольга понемногу приходила в себя от прочитанного. Она убеждала себя в том, что мир не перевернулся. Да, она ждала мужа, хотя и думала, что его уже и в живых нет. И если бы не эта газета, которую случайно прочитал Николай, она бы так и не узнала никогда, где он и что с ним. На письма, что она писала в военкомат, никакого ответа не было. Ольга понимала, что не до розысков сейчас людям. Не одна она такая. Где это сразу всех найдешь.
А так хоть знала она теперь, что жив ее Николай. Пусть израненный, но живой. Может даже и хорошо, что встретилась ему добрая женщина, выходила, помогла встать на ноги. Ольга не держала на нее зла. Кто знает, что бы стало с ним дальше. Мог ведь и побираться пойти, милостыню просить. Рассказывают бабы, которые в Спасское из города приехали, как в городах такие калеки ходят побираются. Потом что насобирают, пропивают. Ольгу даже передернуло когда она представила таким своего Николая. Он деревенский, в большом городе то и не бывал никогда. А тут городская подвернулась. Не иначе как она помогла ему работу найти.
Ольга даже не заметила, что перестала злиться, наоборот, она оценивала сложившуюся ситуацию с мужем как лучший из возможных вариантов.
Вот и ей не придется теперь оправдываться перед мужем. Ведь как не крути, нагуляла она ребеночка получается. И еще не известно, как бы Николай отнесся к нему. Могло и так случиться, что приехал бы, увидел все, развернулся, да уехал бы обратно.
Ольга посмотрела на Ваньку, который наелся, откинулся и довольный тихонько посапывал у материнской груди. Вспомнилась ей Настенка такая же маленькая. Ольга налюбоваться, надышаться на нее не могла. Только радоваться то пришлось на дочку всего две недели. А потом война началась. Там уж не до любования было. Как бы выжить.
Смотрит теперь она на Ваньку. Только нет к нему у нее такого чувства как раньше к Настене. Хоть и старается она, чтоб и покормить во время, и чтоб мокрый не лежал, и чтоб чистенький был. Нет, не сравнишь, что дите вымолено было, а что нежданно-негаданно появилось. Ольга себя ругает, да поделать ничего не может. Хоть и понимает, что мальчишка то ни в чем не виноват.
Марья малышей покормил тем, кто что принес, остальных матери домой на обед унесли. Подсела к Ольге. Смотрит, у той вроде лицо изменилось, нет в нем безнадеги да тоски.
- Вот гляжу я, Марья. Не дело это ребятишек то разделять. Пойду к председателю. Пусть хлопочет перед начальством, чтоб продуктов на обеды в ясли выделяли. Хоть один раз их покормить. - заговорила Ольга о том, что давно ее уже мучило.
- Правду ты говоришь, - подхватила Марья. - Сейчас вон Сеньку кормила. Мать то две лепешки ему положила из гнилой картошки. Они большим то в рот не полезут, а тут ребенчишку. Дома то у них еще трое. Чем только живы.
- Проснется, так я его своей похлебкой накормлю. Все хоть немного посытнее.
После этого разговора в избе опять повисла тишина. Марье не хотелось, чтоб Ольга опять вернулась к своим невеселым думам.
- Ольга, бабы говорят, что закон такой есть, что у кого мужиков на войну забрали, то на ребятишек их пенсии полагаются. Городские говорили, что с начала войны платят. Мы то тут под немцем прожили, ничего не знаем. Ты пойдешь к Ивану Алексеевичу, так поспрашивай у него. Может и не врут. А деньги то ой бы как пригодились. В колхозе то когда мы их увидим.
- Вот хорошо бы. Завтра же пойду и у председателя все узнаю. И про обеды буду его тормошить.
Ольга задумалась. Василий так и продолжал ей слать деньги. Она правда сразу же честно, как получила письмо от Николая, про все и написала ему. Что вроде бы ей с какой харей при живом то муже помощь от чужого мужика получать. Василий тогда ей ответил, что рад за нее. Рад, что жив ее любимый. То то радости у нее и у мужа будет встретиться после долгой такой разлуки. Но деньги он все равно будет присылать. Он же не забыл, что у нее еще и Бориска есть. Пусть эти деньги как бы ему будут. Все какая то помощь. А ему куда их копить. Сегодня жив, а завтра неизвестно что будет.
Письма от Василия еще пару раз приходили. На одно Ольга вообще не ответила, а на второе усовестилась. Деньги так будет получать, а отвечать не будет. Написала, как с Бориской они сажали огород, копали землю. Писала о том, какой он у нее помощник растет. Конечно же и про Настену не забыла написать. Она тоже подросла. В июне ей уж три года будет, совсем невеста.
Про себя написала, что работает. Управляется с оравой малышей и это ей нравится. Она бы и про Николая написала, да нечего про него ей было писать еще. Ну и про то, что Ванька у нее растет, словом не обмолвилась.
Про себя женщина решила, что если Василий еще пришлет ей письмо, то расскажет она ему о том, как осталась одна при живом муже. Пусть знает, что и такое в жизни случается. Он вот жену свою с дитем забыть не может. А у нее вон как получилось. Такая уж видно судьба ее. Вот и колдунья, ничего не смогла для себя наколдовать.
Марья словно подслушала ее мысли и спросила.
- Олья, все хочу тебя спросить, да не смею. Летчик то шлет тебе деньги или перестал. Он знает, что Николай то жив у тебя.
- И про Николая знает, и деньги шлет, - коротко удовлетворила Ольга любопытство подруги. - Только вот про Ваньку я ему ничего не писала.
- А что про Ваньку то? Пусть бы знал.
Ольга чуть было не ляпнула, что не его это мальчишка, да вовремя опомнилась. Скажи она, так Марья жить спокойно не сможет, пока не узнает, чей тогда. Она вед, как и все жители Спасского ни минуты не сомневалась, что Ольга от летчика родила.
- Да я ведь, как хочешь считай, мужняя жена. И нечего про ребенка знать Василию. - как отрезала Ольга. Таким образом поставила она точку на всех дальнейших расспросах про летчика. А то так и не уймется подруга.
Потихоньку начали просыпаться дети. Они как сонные мухи сползали с топчана. Ольга не любила это время. После сна дети всегда хотели есть. Скорее бы уж тепло настоящее пришло. Тогда бы можно было выводить их на улицу, глядишь, травку другую съели бы. Сейчас тоже уже не холодно, но детей приносят босых, в одних рубашонках. Ольга боялась, как бы не простудить их. Пусть уж лучше в избе сидят. Надежнее.
Она не забыла про Сеньку, сходила на кухню, налила похлебки в блюдечко. Потом его туда унесла и тайком ото всех накормила. Она бы рада всех накормить, да где возьмет. От себя и так частенько отрывала, чтоб самых бедных ребятишек поддержать.
На другой день, как и надумала, Ольга пошла к председателю. Высказала все, что не дело это каждому ребенку свое кормить, да домой матерям их таскать на обед. Она так разошлась, что требовала, а не просила, чтобы Иван Алексеевич добился о выделении продуктов у начальства. Сам не смеет, так она с ним пойдет. Только Ваньку еще придется взять с собой.
Потом Ольга заговорила про пенсии. Она прямо в больную точку попала. Знал Иван Алексеевич про этот закон. Только вот по негласному распоряжению о нем не следовало особо распространяться. Глядишь, чем больше не знающих, тем больше в казне денег останется. А каждый сэкономленный рубль приближает победу.
- Ну, с этим тебе в военкомат надо идти. Они там распоряжаются. А ты это хорошо придумала, вдвоем идти продукты для яслей выбивать. Вот на той неделе совещание в районе будет. Я поеду и тебя с собой возьму. И походим мы с тобой по начальству. А за одно ты и в военкомат зайдешь, узнаешь насчет пособий. Ну как, согласна?
Конечно Ольга была согласна. Да еще и с председателем. Он то на лошади поедет, не пешком пойдет. К вечеру они, глядишь, и обернутся. Ольга чуть ли не бегом шла обратно. Хотелось поделиться с Марьей.
С этими хлопотами она даже про письмо от Николая забыла. Только вечером, когда спать уже легла, вспомнила, что не отписала ему ничего. Про себя то она уже решила, что не будет ему ничего выговаривать да ругаться. Отпустит с Богом. А еще напишет она про Бориску. Тут уж чисто женское любопытство в ней заговорило. Хотелось узнать, что муж любимый на это скажет. Тогда она сможет представить, что бы было, если бы она про Ваньку написала.