Глава 61
Утро будит непривычной тишиной. Протягиваю руку, чтобы дотронуться до супруга, подтянуться к нему и полежать хоть с десяток минуточек рядом с большим и сильным мужчиной, но увы. Его сторона постели аккуратно, по-военному застелена. Вспоминаю: Игорь говорил что-то про подготовку к новому походу, а я со всеми волнениями позабыла. Значит, он убыл рано утром, до рассвета ещё. Лежу и думаю о том, как всё-таки непривычно находиться в загородном доме. Здесь такая тишина, что аж слышно, как собственное сердце стучит.
Но вот издалека возникает другой звук – мотора. К воротам подъезжает машина, они распахиваются, управляемые с пульта, и автомобиль шуршит покрышками по дорожке. Останавливается. На секунду думаю, что это, может, Игорь забыл что-нибудь? Но тут же отбрасываю эту мысль: Золотов всё цепко держит в памяти. Его разбуди посреди ночи, и он точно ответит, сколько боеголовок на борту АПЛ, какого они типа, состав экипажа и всё остальное.
Слышу шаги, понимаю: Роза Гавриловна приехала. Ах, ну конечно. Ей же вести Олюшку в садик. С тех пор, как мы переехали в загородный дом, встал вопрос: как наша домработница станет добираться к себе и обратно? Мы выделили ей комнату, но не может ведь она постоянно жить здесь. Однажды Игорь спросил, есть ли у неё водительские права. Роза Гавриловна смутилась: мол, есть, но практики давно не было, – свою-то машину продала, зачем она ей?
На следующий же день Золотов вручил ей ключи от автомобиля. Сказал, что это ей подарок. Роза Гавриловна сильно смутилась, начала отнекиваться. Мол, да как же… Да это же… Но Игорь был непреклонен: «Вам далеко отсюда домой добираться. На общественном транспорте особенно, поэтому берите, пользуйтесь на здоровье. Техника в идеальном состоянии, – мой знакомый в этом большой дока, служил у меня когда-то старшим механиком».
Первую неделю Роза Гавриловна по ночам, пугая кошек, осторожно ездила по посёлку, освежая навыки. Когда привыкла, ещё неделю ездила со мной, когда у меня была возможность, и мы делали вылазки на окраины Питера. Когда она перестала нервничать и обрела уверенность, стала перемещаться самостоятельно, и вот уже возит Олюшку в садик и обратно.
Встаю, спускаюсь на кухню, дочка уже за столом, наслаждается своим любимым омлетом, Роза Гавриловна хлопочет рядом. Приветствую их, целую своё солнышко в душистую макушку, потом быстро привожу себя в порядок и, зевая, еду на работу. По пути вспоминаю вчерашний вечер в гостях Народной артистки СССР. Думаю о том, что она, вероятно, всё-таки простудилась. Наверняка по своей старой привычке курила у открытого окна, вот её и продуло. Решаю в обед позвонить Лизавете и поинтересоваться, как там Изабелла Арнольдовна.
– Разбился на водном мотоцикле, травма головы и шеи, – сообщает фельдшер «Скорой»: получаса не прошло после планёрки и обхода. – Тахикардия, низкое давление, состояние тяжёлое.
Везём пострадавшего в смотровую. Перекладываем на стол. На его лицо смотреть без отвращения и страха невозможно. Даже нам, медикам. Там сплошное месиво. Обо что мог так удариться человек, чтобы получился столь плачевный результат? Мы даже в первые несколько секунд не знаем, как подступиться и с чего начать, но внезапно раздаётся спокойный и даже заинтересованный голос:
– Я, кажется, по адресу, – поворачиваю голову и вижу… Никиту Гранина. Он одет во врачебный халат, натягивает перчатки.
– Никита Михайлович? – спрашиваю его удивлённо.
– Да, доктор Печерская. Не ожидали? Думали, я в новой должности только и буду штаны в кабинете протирать? Вы ошиблись. Ну же, коллеги, что стоим? У нас пациент при смерти. Работаем!
– Вентиляция лёгких слабая. Нужна клейкотериотомия, – озвучиваю своё решение. – Доктор Шварц, поясните значение термина.
Надя нервно сглатывает, поскольку такие масштабные травмы видит впервые, но собирается с духом и отвечает:
– Это хирургическая операция, заключающаяся в рассечении ключицы… – говорит она несмело.
– Ставьте две капельницы, литр физраствора, – говорю коллегам. – Я займусь дыханием. Анализ на группу и на совместимость.
– Оксигенация 84%, – сообщает Светлана Берёзка.
– Нужен переносной рентген. Укройте его, – даю новые распоряжения.
Гранин, который пока только наблюдает, подходит ко мне и говорит негромко:
– Ну, чего ты испугалась? Всё будет хорошо.
– Кто испугался. Я?! – поражаюсь его словам.
– Ну да, ты теребишь волосы, – насмешливо замечает Никита, и я тут же убираю руку от головы. Но я их не теребила, а поправляла стетоскоп, трубка которого задралась на затылке.
– Не могу попасть в вену, – растерянно произносит Надя Шварц.
Лишь бы с Граниным не общаться, – принесла же его нелёгкая! – иду к студентке, помогаю поставить катетер в бедренную артерию.
– Оксигенация 78%, – докладывает медсестра.
– Зажим москит. Шея сильно травмирована и искривлена, – говорю коллегам.
– Следуй по ориентирам, – напутственно замечает Гранин. – Интересная вещь: водные мотоциклы составляют всего около десяти процентов плавсредств, а травм с их участием около половины. Знаете почему?
– Нет! – отвечаю довольно резко, поскольку не считаю необходимыми эти разглагольствования. Они теперь делу не помогают, даже наоборот.
– Потому что нет возможности затормозить, – не обращая внимания на мой ответ, продолжает Гранин.
Осмотр показывает, что интубировать пострадавшего обычным способом не получится. Ротовая полость слишком повреждена, как и всё остальное на лице. Значит, придётся делать трахеотомию – поскольку уровень кислорода постоянно падает, жизнь пациента под угрозой из-за острой дыхательной недостаточности. До неё осталось совсем немного времени.
Пока провожу процедуру, Никита внимательно наблюдает за моими действиями, словно он – наставник, а я – студентка, которая подобное делает впервые.
– Так, хорошо. Режь. Расширь зажимом. Хорошо. Вставляй трубку.
Стараюсь его не слушать. Но он же не замолкает, как назойливое радио!
– Так что если бедняга врезался в торчащий из воды столб на скорости шестьдесят километров в час, чему равнялась сила удара? – продолжает Гранин.
– Есть! – сообщаю. – Мешок.
– Семи джоулям. Его голова получила удар в семь джоулей, – Никита решил произвести неотразимое впечатление на весь женский персонал бригады, что ли?! – Сколько это в килограммах?
– Мы врачи, а не физики, – замечает Светлана Берёзка. Она особого пиетета не испытывает к тем, кто ей неприятен. Рада за то, что в этом мы с ней сошлись: Гранин обеих бесит. – Давление падает, – говорит она.
– Тахикардия, пульса нет, – сообщаю коллегам. – Качаем, – показываю на Надю, что ей надо этим заняться. Она кивает, начинает непрямой массаж сердца.
– Это девяносто килограммов, – опять Никита возвращается в своей болтовне. – Вот с чем вы боритесь, доктор Печерская.
Понимаю, что простым ручным воздействием тут ничего не добиться.
– Дефибриллятор, – отдаю команду. – Заряд двести!
– Ну вот, ты опять, – насмешливо произносит Гранин.
– Что?!
– Волосы, – говорит он.
Я бы с удовольствием сейчас взяла оба электрода, приложила к его голове с двух сторон и нажала кнопку. Он после этого будет до конца дней своих слюни пускать, а я – отбывать длительный срок тюремного заключения. Но, ёлки зелёные, как же достал! Чтобы перестал меня отвлекать, сменяю Надю. У неё опыта в непрямом массаже маловато, как и силёнок. Порода Шварц хрупкая. Девушка, как и её отец, невысокого росточка, субтильного телосложения.
Вскоре сердечный ритм удаётся более-менее привести в порядок.
– Нужен шлем. Он практически скальпирован, – замечаю, осматривая череп раненого.
– Это нехорошо… – произносит Гранин. – Делайте тампонаду.
Медсестра сообщает, что пациент уже получил максимальную дозу одного из жизненно важных препаратов, но давление больше не растёт.
– Ушиб спинного мозга. Отсутствует симпатический тон, – делаю предположение и назначаю ещё одного лекарство внутривенно.
– Зачем? – удивляется Гранин.
– Повысит давление, обогатит мозг кислородом, – отвечаю, хотя он и так всё знает.
– Систолическое 58, – говорит Берёзка.
– Повреждённый мозг нуждается в кислороде. Но в результате травмы кислород может вырабатывать свободные радикалы… – опять начинает рассуждать Гранин.
«Чёрт, да чем он занимался в Курской области? Книжки медицинские читал, а ещё повторял университетские курсы химии и физики?!» – злюсь мысленно.
– Тахикардия! – произносит Берёзка. – Пульс отсутствует.
Наконец-то Никита сам берётся за дело: начинает непрямой массаж.
– Заряд 360, – говорю коллегам. Мне подают электроды. – В сторону! – требую от Гранина. Тот послушно отодвигается.
– Свободные радикалы вызывают вторичную смерть клеток… – зачем-то возвращается он к прежней теме. «Это на него старая травма так повлияла, что ли?!» – думаю мельком.
– Не читай нам лекций по химии! – рычу на Никиту.
– Разница между врачом и шаманом заключается в признании научного метода. Вы, коллеги, должны знать эти алгоритмы на зубок, – Гранин теперь принимается нас воспитывать, но хотя бы массаж делает дальше. – Итак, что мы имеем? Мозг сильно повреждён. Это ставит под угрозу работу сердца.
– Попробуем ещё раз, – снова беру дефибриллятор. – Разряд!
Сердце нехотя начинает биться снова.
– Зрачки на свет не реагируют, – говорит Светлана, убирая фонарик.
– Роговица тоже, – добавляет к этому Гранин.
Мы уже наложили марлевый шлем на голову пострадавшего. Стабилизировали его состояние.
– Что дальше? – спрашивает Никита.
– Ждём. Сердцебиение есть, – говорю коллегам.
– В принципе да… Если сердце бьётся, значит, мозг пока не отдал ему приказ умереть.
Мы говорим об этом, но на самом деле попытка спасти пациента реально ни к чему не привела. Его мозг мёртв, а это значит, что семья лишилась кормильца. У мужчины, насколько известно, остались трое маленьких детей: старшему пять, младший родился три месяца назад. Не проходит и часа, как мне докладывают: он скончался.
Возвращаюсь в кабинет, смотрю на часы. Вспоминаю, что собиралась позвонить Лизавете, но телефон вибрирует, и вижу, что домработница Народной артистки СССР вызывает меня первой. Сердце пропускает удар. Становится тревожно.
– Лизавета, что-то случилось? – спрашиваю в трубку.
На том конце дрожащий голос:
– Эллина Родионовна… Она сидит. Просто сидит…
– Кто?
– Белла. Я принесла обед, налила суп, нарезала хлеб. Её любимый, ржаной. Она ещё попросила рюмку коньяка. Налила ей, поставила. Потом возвращаюсь, она сидит. Рюмка стоит на подлокотнике, и Белла её держит… и молчит. Я спрашиваю, а она молчит… Мне страшно.
Понимаю по голосу, что у Лизаветы психоз. Она шокирована, поэтому адекватно оценивать обстановку не может.
– Так. Ждите меня. Выезжаю.
Я выбегаю из кабинета, натягивая куртку. В регистратуре быстро говорю администратору, чтобы собирал бригаду нашей «Скорой». Фёдор Иванович не задаёт лишних вопросов, – вероятно, по моему лицу заметил, что не время теперь.
– Кто с вами? – спрашивает деловито, держа трубку телефона в руке и готовый вызвать медиков.
– Креспо и Берёзка, – отвечаю и устремляюсь к боковому входу, чтобы пройти в отсек, где теперь наша «неотложка». Сажусь в машину, стараясь не думать о плохом. Но мысли всё равно предполагают такое, отчего хочется убежать от них подальше. Не проходит и двух минут, как в салоне оказываются Рафаэль и Светлана. Лица у них удивлённо-встревоженные. Раньше не было такого, чтобы я мчалась куда-то на вызов.
– Включи сирену, – говорю и называю адрес Народной артистки СССР. – Лёша, гони как можно быстрее.
– Понял, Эллина Родионовна, – нервно отзывается он, и вскоре наша «неотложка» несётся по Питеру, разгоняя все остальные автомобили. Они видят: мы несёмся с бешеной скоростью, и если не уступить дорогу, случится авария.
– Эллина Родионовна, – обращается ко мне сзади Креспо, крепко держась за ручку, чтобы не вылететь с кресла. – К кому мы едем? Что случилось?
– К Копельсон-Дворжецкой. Не знаю, – отвечаю кратко.
Испанец больше вопросов не задаёт. Остаток пути проводим молча. Когда «Скорая» со скрипом тормозит у парадной, выбегаем из неё и мчимся на этаж. Дверь, прежде всегда запертая на массивный старинный замок, – Лизавета следила за этим очень строго, – теперь приоткрыта. По спине бежит холод. Плохо. Очень плохо.
Заходим внутрь. В большой гостиной вижу двух полицейских. Лица незнакомы. Ко мне бросается Лизавета. Глаза красные, по щекам ручьями слёзы. Вид потерянный, напуганный, полубезумный.
– Элли! Я так рада, что ты приехала… Господи, – и начинает рыдать.
Поручаю коллегам сделать ей укол успокоительного. Лизавета человек возрастной, не хватало ещё, чтобы у неё случился сердечный приступ. Берёзка подходит к ней, приобнимает и отводит в сторону.
Полицейские, – насколько понимаю по погонам, старший лейтенант и капитан, обращаются к нам:
– Хозяйка квартиры вам кем приходится?
– Она моя хорошая подруга.
Старший качает головой:
– Мне очень жаль…
– Вы врач?! – вырывается у меня гневное.
Он смотрит растерянно. Рву молнию на куртке, швыряю на пол и бегу в кабинет Народной артистки СССР. Замираю на пороге. Она сидит в кресле недвижима. Левая рука на подлокотнике, пальцы обвились вокруг тонкой ножки хрустальной рюмки, в которой наполовину налит коньяк. Правая рука опущена, под ней лежит потухший окурок. Окно приоткрыто, из него в комнату доносятся шум улицы, веет холодом.
Стиснув челюсти, подхожу к Изабелле Арнольдовне. Встаю напротив. Голова опущена на грудь, глаза закрыты. Кажется, спит, а на губах застыла лёгкая улыбка, словно она мечтает о чём-то. Прикасаюсь к её запястью. Кожа, словно лёд. Проверяю пульс на сонной артерии. Его нет. Надеваю стетоскоп, чтобы убедиться. Народная артистка СССР не дышит.
Убираю инструмент, склоняю голову и стою так несколько минут, стараясь не расплакаться и понимая, что из этого мира в иной только что ушла не просто женщина. Эпоха. Ушла, полная достоинства: только теперь замечаю на ней шикарное концертное платье, в котором видела её однажды на видеозаписи в интернете, – это был творческий вечер Копельсон-Дворжецкой. Тогда она блистала, а после долго не могла уйти со сцены – зрители рукоплескали ей добрых сорок минут, и тот, кто выложил запись, даже не стал сокращать этот момент истинной народной любви.
Я наклоняюсь, целую старушку в щёку и говорю тихонечко:
– Изабелла Арнольдовна. Я вас очень люблю. Прощайте.
Потом выхожу, и внутри боль такая, что хочется рыдать и биться, но… Я представляю, как хозяйка квартиры посмотрела бы на мою истерику и сказала насмешливо:
– Элли, прекрати эти сопли! Иначе заставлю потом вместе с Лизкой полы драить до зеркального блеска!
Возвращаюсь в большую гостиную. Лизавета после укола не плачет больше, тихонечко скулит, как добрая старая собачонка, у которой не стало хозяина. Подхожу к ней, обнимаю.
– Тихо, тихо… Поплачьте.
– Она… Она всё успела. Давно хотела вас с Олюшкой и Игорем позвать. Позвала… попрощалась… и ушла. Господи, как же я теперь…
– Ты нужна нам, Лизавета. Ты наша семья. Олюшке нужна. Мне, моему мужу. Изабелла Арнольдовна так хотела. Мы тебя не оставим.
Тишину нарушают шум и топот. Входят люди. Впереди генерал-полковник ФСБ Громов, с ним двое полковников. Полицейские, видя их, вытягиваются по стойке смирно.
– Свободны, – коротко говорит им Константин Елисеевич. Те быстро уходит, не задавая вопросов. Потом генерал подходит ко мне, обнимает и говорит негромко: – Эллина Родионовна, примите мои искренние соболезнования. Я знаю, как вы были близки с Изабеллой Арнольдовной.
Дальнейшее превращается в череду каких-то событий, в которых я участвую, но ничего толком не могу вспомнить. Единственное, что мне становится сразу понятно из слов Лизаветы, – Копельсон-Дворжецкая назначила меня своей душеприказчицей, а это значит я должна руководить всеми организационными мероприятиями, связанными с похоронами великой актрисы. Чем и занимаюсь, а заканчивается всё на Пискарёвском мемориальном кладбище, где Народную артистку СССР хоронят с почестями в присутствии огромного количества людей.
Дорогие читатели! Напоминаю, что в моём премиум-канале продолжается публикация книги о жизни и творчестве Изабеллы Арнольдовны Копельсон-Дворжецкой. Для тех, кому полюбилась эта невероятная женщина, сообщаю: там она молода, жива, здорова, творит и вытворяет, чего и вам желает. Присоединяйтесь!