Предыдущую главу читайте здесь
Глава 5
Утром следующего дня Кэндзи стоял в узком коридоре классного вагона в рубашке с распахнутым воротом и подставлял лицо прохладному ветру, врывавшемуся через приоткрытое окно. Вагон, в который он сел час назад, находился в середине состава, и копоть из паровозной трубы почти не долетала, долетал тёплый запах паровозного дыма, а от рельс кисловатый и острый запах железной окалины.
Поезд шёл быстро, отодвинутая занавеска порхала перед самым лицом, но Кэндзи не отворачивался. В голове гуляла тупая боль, она толкалась от затылка ко лбу, цеплялась изнутри за ниточки глаз и дёргала, а иногда залегала где-то внизу, под самым мозгом.
«Чёртова хана!»
Вчера был удивительный вечер…
Сейчас, стоя у окна рядом со своим купе, он вспоминал, как вчера после совещания у Асакусы он побежал к Сашику.
«Странно!» — подумал Кэндзи и вспомнил, как его удивил Тельнов, который неожиданно оказался за спиной.
«Старика я таким никогда не видел!», в его глазах до сих пор стояло лицо Тельнова, его застывшая гримаса, которая должна была изображать приветливую улыбку. «Знаю, что он меня недолюбливает… а может, опасается?..»
Когда дед пропустил его в коридор и сказал, что Сашика нет дома, улыбка с его лица сошла.
«Может, Сашик был, но не один? А старик охранял… его! Их! — думал Кэндзи. — Мать сказала, что Сашик дома, а старик?.. странно!»
Он подставил лоб под прохладную струю воздуха и застонал:
— Будь проклята эта китайская хана!
Он чувствовал, что стук колес и пульсирующая боль в его голове совпадают.
«А может, и Сашик с кем-то прощался?»
Эта мысль показалась Кэндзи извинительной и даже забавной, и он улыбнулся: «Ладно! Вернусь, разберёмся!»
Он пробыл в доме Адельбергов всего несколько минут, а ему надо было ещё забежать к себе, собрать вещи и уже через час быть в ресторане господина Танаки «Белая Хризантема», где все его коллеги, откомандированные в войска, должны были отметить это событие.
Про задание, которое он дал старшему наружки, он забыл и вдруг вспомнил: «Интересно, чего они за ним «находили»? За Сашиком!»
Собирались в девять вечера.
Все девять офицеров, как договаривались, пришли в очень неудобных для японского ресторана, где не было стульев и надо было сидеть на корточках, но дорогих, хорошо сшитых европейских костюмах, и только один был в форме лейтенанта авиации императорского военно-морского флота. По традиции сухопутные и флотские между собой не очень ладили, но десятого гостя приняли дружелюбно, потому что это был двоюродный племянник полковника Асакусы — Ёсиро. Ему простили форму, потому что он прибыл в Харбин в командировку и ему было не во что переодеться. Асакуса попросил старшего в их компании взять Ёсиро с собой, чтобы он не искал приключений в незнакомом городе.
Отдельный зал ресторана господина Танаки был тихо освещён. В хиба́чи слабым огнём горели угли, рядом сидела гейша с белёным лицом и перебирала струны на высоком грифе сямисэ́на. Девушки в ярких кимоно неслышно ступали по татами и ставили перед каждым небольшие деревянные, уже сервированные столики.
Ели много, пили тоже много.
Вначале разговор был тихий, степенный, но по мере опрокидывания сака́дзуки с сакэ становился всё громче.
Последнюю такую пирушку он помнил примерно год назад, когда с несколькими такими же, как он, вновь прибывшими на службу в ЯВМ офицерами они отмечали своё назначение…
Кэндзи стоял у окна, воспоминал вчерашний вечер и не заметил, как прошла головная боль, только саднил поцарапанный правый кулак.
Последним блюдом вчера принесли дона́бэ с тонко нарезанной говядиной.
«Мраморное мясо, говядина с овощами в кипящем масле — это вкусно!»
Уже застолье подходило к концу, уже был заказан счёт, и никто не помнил, сколько было сказано тостов и выпито сакэ, когда двое, которые весь вечер шептались между собой, вдруг предложили:
— А теперь, господа, в Фуцзядянь! Но это только для господ военных, гражданские могут ехать спать! Их завтра будут рано будить…
Сказано было что-то ещё, очень громко, все тут же расхохотались и посмотрели на Кэндзи…
«Хм!», он усмехнулся, по узкому коридору, пошатываясь, протискивался проводник с подносом, с десятком полных стаканов с чаем. Кэндзи посторонился. Поезд мчался на полной скорости, и ветер уже больно хлестал по лицу, он прижал плечом к стенке назойливую занавеску и немного прикрыл окно.
На такой же пирушке в прошлом году он выпил слишком много саке, и, когда офицеры по традиции решили обойти несколько публичных домов, он уже спал.
«Это было в прошлом году, а на сей раз, господа военные, у вас не вышло! Вчера некоторые гражданские к вашим выходкам были готовы!»
— Не желаете ли чаю? — вдруг раздалось у него за спиной.
Погружённый в собственные мысли, он не заметил, что его сосед по купе взял у проводника четыре парящих стакана и сейчас на столике они позвякивали торчащими, как серебряные перья, ложечками.
Кэндзи повернулся, и ему прямо в нос ударил запах сигарного дыма.
«У, мерзость!» — только подумал он, как тут же услышал:
— Догадываюсь про вашу беду. Извольте, сейчас проветрю!
Занавеску заполоскало ещё больше, свежий ветер подул сильнее, и запах сигары выветрился.
— Присаживайтесь! — предложил сосед.
Кэндзи оторвался от окна и послушно, почти безвольно, зашёл в купе и сел. Пружины дивана под ним прогнулись, и затылок мягко лёг на высокую бархатную спинку. Ему с самого начала не хотелось ни с кем разговаривать, он думал, что до ночи простоит у окна, а потом просто ляжет и уснёт, а утром проснётся уже в Дайрене.
— Майкл Боков! — представился сосед. — Вы, наверное, удивлены, что я с вами, с японцем, говорю по-русски? Не стану интриговать, я видел, как вы садились в вагон, и слышал, как обменялись парой слов с проводником…
Кэндзи слушал, смысл до него доходил медленно, и очень мешало странное сочетание «Майкл» и «Боков».
— Наверное, вчера у вас было что-то вроде пирушки?
Кэндзи вдруг услышал перестук колёс, моментально отозвавшийся в его голове.
«Чёрт бы тебя побрал!»
Однако голос соседа звучал успокаивающе и с лёгкой хрипотцой:
— Ну что же вы? Чаю, не стесняйтесь! Хотя сейчас вам это не поможет!
— Вы предлагаете что-то другое? — Кэндзи произнёс это не очень уверенно, просто пытаясь нащупать нить разговора.
— Предлагать не стану, поскольку уверен, что откажетесь…
Кэндзи ждал продолжения, но его не последовало; нога собеседника, обутая в светлую замшевую туфлю, покачивалась в такт с идеально отутюженной брючиной и стоящим на столике чаем в стаканах. Кэндзи отвёл взгляд. Его мутило.
Сосед открыл саквояж и вытащил зашитую в толстую тёмную кожу округлую стеклянную фляжку:
— А вы — чаю, чаю!
Кэндзи уже забыл, о чём он думал, когда стоял у окна.
Сосед поправил волосы, сбиваемые сквозняком.
— Вы хорошо знаете русский, но не думаю, чтобы вы так же бойко изъяснялись по— английски.
Кэндзи пожалел, что на втором курсе университета оставил занятия по английскому, он уже понял, что перед ним сидит…
— Майкл Боули! — сказал сосед и слегка поклонился.
— ???
— А что, если бы мы с вами, ну предположим, вдруг выпили и перешли на «ты», то есть стали бы обращаться друг к другу по имени…
Кэндзи понял:
— Моё имя Кэндзи, фамилия Коити. Коити Кэндзи!
— Однако, Кэндзи-сан, к сожалению, мы ещё не выпили…
Боль обозначилась в затылке и поползла к глазам, и он потянулся к стакану с чаем.
— Вчера у меня тоже была вечеринка, с русскими. — Сосед положил фляжку на стол. — Тяжёлые господа. Хотя сделка получилась хорошая. Спать после этого пришлось всего часа два, но… — Он крутанул фляжку на столе и с довольным видом развёл руками, как бы хвастаясь своим здоровым и цветущим видом, и стал отвинчивать крышку. — Вот! Как видите!
Англичанин действительно выглядел здоровым и цветущим; напомаженные волосы, коротко подстриженные стрелочки усов, мягкий воротничок тонкой летней рубашки под гладко выбритыми скулами, хорошо отутюженный светлый костюм — всё ему очень шло, этому блондину. Только галстук — кричащий, в широкую чёрнозелёнобелую горизонтальную полоску.
Майкл Боули перехватил взгляд Кэндзи:
— Последняя мода. Только не люблю, когда галстуки вяжут слишком коротко, это любую фигуру делает приземистой.
«Чёрт! А красиво!» — сыграло в Кэндзи что-то неяпонское.
— Я сын бывшего служащего представительства английской пароходной компании. Родился и вырос в Санкт— Петербурге, в России, и моя нянька никак не могла выговорить Майкл, у неё получалось просто Миша, поэтому она звала меня Мишенькой. А в питерской ЧК из Боули меня быстро перекрестили в Бокова… — продолжал сосед скороговоркой: — Не обращайте внимания, у нас это называется small talk. Вы едете, я еду, мы вместе куда-то едем и немного разговариваем…
Говоря это, он отвинтил крышку, которая оказалась ещё и стопкой, и в такт поезду, балансируя широко расставленными локтями, налил:
— Я ровесник века и в ЧК попал в девятнадцатом, но, как подданный её величества, был отпущен под расписку.
— А ваши родители? — Кэндзи наконец почувствовал себя в какой-то степени участником разговора.
— Мои родители? — сосед хмыкнул. — Слава Создателю, маменька перед их переворотом отправилась отдыхать в Марокко, папенька вёл переговоры здесь, на Дальнем Востоке, звали меня, мама к себе, папа к себе, но мне, видите ли, было любопытно! Дело в том, что учёбу в Петербуржском университете я совмещал с… — Майкл поднял фляжку на просвет и наклонил её. — Писал репортажи в лондонскую «Таймс»…
В это время Кэндзи наконец дотянулся до стакана, отхлебнул и обжёгся.
— Вот видите… — Собеседник улыбнулся, ловко махнул стопку и, как показалось Кэндзи, чуть-чуть…
Нет! Он не поморщился! Просто махнул. Можно было только позавидовать его ловкости — японцы, перед тем как выпить сакэ, шумно вдыхали и так же шумно выдыхали, как будто делали какую-то тяжёлую работу или о чёмто сильно сожалели. А этот просто махнул…
— …Вот видите, — повторил он, — этим язык не обожжёшь! Виски! Настоящий шотландский скотч, рекомендую! В нашем с вами состоянии надо выпить рюмки две, максимум три, а потом отпиваться чаем, это закон!
Англичанин говорил, и Кэндзи начал успокаиваться — обычная болтовня двух случайных попутчиков, у них в Европе так принято, да и в Японии…
Последние свои слова Боули сопроводил приглашающим жестом, Кэндзи вежливо поклонился, англичанин было взялся за фляжку и стопку, но Кэндзи замахал руками.
— Ох уж эти ваши японские поклоны! Я подумал, что вы соблазнились! Ну, воля ваша!
Он высунулся в коридор и крикнул проводника. Тот мигом оказался рядом и на вопрос англичанина объяснил, что ресторан находится в третьем вагоне по ходу поезда.
— Ланч! Не желаете присоединиться? — спросил англичанин и на отказ Кэндзи вежливо поклонился и вышел, хлопнув дверью.
Кэндзи остался один. Он огляделся. На откидном столике продолжали позвякивать ложечками три стакана, четвёртый он держал в руках, и лежала закрученная фляжка, отсвечивая от окна своим кожаным, вытертым до блеска чехлом. Он отхлебнул чаю, поставил стакан на столик и сдвинул занавеску к дальней раме окна. Мимо поезда, почти не перемещаясь, плыла плоская, пустынная маньчжурская равнина.
До этого Кэндзи ездил в кавэжэдинских экспрессах, но он всегда так торопился, что не замечал вокруг себя ни соседей, ни обстановки.
Сейчас он наконец-то разглядел тёмно-синие бархатные диваны, массивные бронзовые ручки и такой же бронзовый оклад зеркала на двери купе, и всё это родило в нём ощущение спокойствия. Вагон размеренно покачивался; хотелось только прикрыть окно, чтобы занавеска не шуршала и не колыхалась. Кэндзи уже начал дремать, чай он допил, боль куда-то спряталась, он закрыл глаза и почувствовал, как саднит кулак.
«Ну да, конечно! Как я мог забыть? Вот англичанин — заговорил!»
Сначала они сидели в японском ресторане, у господина Танаки: хорошие повара и тонко понимающая гостей прислуга, мягкий полумрак, дерево и татами — всё было привезено из Японии…
В конце пирушки Кэндзи вдруг стало грустно, вспомнилось беспокойство, которое подкралось, когда он шёл к Адельбергу, и мысли о Соне. Он уже не слышал шума компании и не видел слабого света хиба́чи, где синие огоньки облизывали чёрные, только что подложенные угли, они почти закрыли собой трепещущие красным, умирающие старые угли… Так он сидел, наверное, долго, как вдруг неожиданно Ёсиро толкнул его в бок, и в его затихшую голову сразу ворвались громкие, пьяные, весёлые голоса:
— В Фуцзядянь!!!
— Но это только для господ военных!!!
— Гражданские могут ехать спать! Их завтра будут рано будить ма-а-а-а-мочки!!!
Компания хохотала во весь голос.
Ёсиро снова толкнул его в бок, компания мигом затихла, но Кэндзи уже всё слышал. Он сидел скрестив ноги, с упёртыми в колени локтями, уткнувшись лбом в сплетённые пальцы. Не меняя позы, он приоткрыл глаза и тихо произнёс:
— На шестнадцатой, господа военные, есть одно место, о котором ещё никто из вас не знает…
Со всех сторон на него смотрели разинутые рты и слезящиеся от сакэ и табачного дыма глаза; вдруг он рывком, оперся на плечо Ёсиро, вскочил и заорал во всё горло:
— Клянусь новенькой саблей Ёсиро-о-о-о!!!
От неожиданного толчка тот упал на бок и придавил своим телом саблю, подвешенную к поясу на коротких ремешках; пытаясь встать, он смешно барахтался и невнятно матерился:
— Чикишо! Ксо! Чикишо!
Компания выкатила глаза и сипела глотками; первым, видимо забыв про свой щегольской костюм, повалился на спину Ямамото и стал кататься, захлёбываясь и кашляя от хохота.
Компания грохнула. Пьяные, они, как Ямамото, катались и толкали друг друга, молодые глотки стонали и перхали, они цеплялись один за другого, за руки и за одежду и пальцами показывали на стоявшего в позе героя Кэндзи. Девушки в ярких кимоно растаяли в тёмных углах зала.
Через несколько минут вся компания уже ввалилась в поджидавший их автобус миссии и до самого Фуцзядяня хохотала, не переставая удивляться такой резвости Кэндзи и неловкости Ёсиро…
Кэндзи пошевелился, чтобы протянуть руку и толкнуть вверх раму вагонного окна…
…Они ссыпались из автобуса и толпой, следуя за Кэндзи, подошли к двухэтажному дому с широким крыльцом.
«Хорошо, что я тогда набрёл на это заведение…» — полусонно и лениво глядя в окно, думал он.
За несколько недель до этого он попал на самую окраину Фуцзядяня, почти на задворки у самой Сунгари. Он приехал туда, чтобы изучить маршруты, по которым ходили и ездили работники советского генконсульства. Здесь в нескольких местах они уже не раз отрывались от наружки жандармерии. Его сопровождал сотрудник Номуры, который показывал Кэндзи, где это было.
— Ночью один из них исчез здесь. — И он указал на тупик, который при более тщательном изучении оказался кривым коротким проулком.
— А днём — здесь!..
Кэндзи сквозь полудремоту глянул на часы. С того момента, как англичанин ушёл в ресторан, прошло минут пятнадцать.
«Сколько ещё там будут… «ланчевать» господина Бокова. Ланч — линч. Как всё близко!» Неожиданный каламбур заставил его улыбнуться.
Последнее место, которое указал офицер жандармского управления, его заинтересовало. Шестнадцатая улица китайского Фуцзядяня своим северным концом упиралась в широкую немощёную дорогу с насыпью из песка под будущие трамвайные рельсы, за ней Фуцзядянь полого спускался к Сунгари. Последний дом перед дорогой был этот самый, а дальше стояли лачуги, которые сбились одна к другой почти у самой воды.
Кэндзи со спутником обошли дом кругом, к дому примыкал сад за высоким забором из красного кирпича с единственной калиткой. Куда тут могли подеваться русские, было непонятно. Чтото тут не вязалось.
Кэндзи со спутником вошли в дом.
То, что он увидел, его удивило. Кирпичная наружность обычного китайского дома никак не предвещала того, что было внутри: европейская мебель из тёмного тяжеловесного дерева с бархатной обивкой, портьеры, зеркала, пальмы в больших кадках, посередине широкая лестница на второй этаж, покрытая яркой синей ковровой дорожкой. На них наскочила молоденькая китаянка в красном узком длинном шёлковом платье с разрезом от самого бедра. Она увидела гостей, ахнула и исчезла в одной из дверей. Через секунду из этой двери вышел молодой китаец с бритым лбом и длинной лоснящейся косой, он стал мелко кланяться и что-то бормотать скороговоркой.
— Говорит, что хозяин всегда сам встречает гостей, но сейчас он уехал по делам, а все девочки спят после вчерашнего, — перевёл жандармский офицер.
— Скажите, что нам ничего не нужно, мы сейчас осмотрим помещение и сад и уйдем!
«Публичный дом! — понял Кэндзи. — Да тут, на Шестнадцатой, их… только, помоему, этот — очень дорогой!» Он медленно оглядывал висевшие на стенах картины с европейскими пейзажами.
Вдруг откуда-то сверху послышался низкий женский голос.
— Что господам угодно?
Кэндзи и его спутник посмотрели.
Со второго этажа по лестнице медленно спускалась уже не молодая, но очень стройная и очень красивая русская женщина с изящной сумочкой на локте; она на ходу натягивала перчатки.
— Здравствуйте, мадам! — Кэндзи чуть поклонился. — Осматриваем ваше заведение. Ищем что-нибудь приличное!
— А почему господа японские офицеры ищут что-нибудь приличное не на Пристани, а здесь, в Фуцзядяне? — Женщина остановилась на середине лестницы и смотрела на гостей довольно пристально, даже бесцеремонно и явно никуда не торопилась.
Со второго этажа послышался девичий голос:
— Кто там, Дора Михайловна?
— Спи, милая, это не по твою душу!
Дверь купе неожиданно открылась, в проёме на широко расставленных ногах, покачиваясь в такт вагону, стоял англичанин. Он коротко глянул на Кэндзи, плюхнулся на диван, секунду посидел, потом уверенным движением взял фляжку, отвинтил крышку и налил виски в крышку и в освободившийся стакан.
— Ну что, господин голодающий и страдающий, рассказывайте, о какие приключения вы ободрали себе кулак!
Кэндзи понял, что дальше сопротивляться невозможно, взял протянутый ему стакан и выпил. Жидкость обожгла губы и упёрлась в горло, горло сжалось ниже кадыка, и виски застряло полупроглоченным.
«Сейчас выплюну или стошню!»
Он выпрямил спину и понял, что если это произойдёт, то прямо на светлые брюки англичанина. В благодарность!
Англичанин как-то весь подобрался, но взгляда не отвёл.
«Надо сидеть так!» — почему-то подумал Кэндзи, продолжая сидеть с прямой спиной, и медленно вдохнул через нос.
Через секунду жидкость прошла, оставив во рту привкус спирта и чего-то жжёного.
Англичанин облегчённо хмыкнул и протянул другой стакан, с остывшим чаем.
— Теперь вот это!
Глаза Кэндзи увлажнились, он переливчато видел соседа, но различал протянутый ему стакан.
— Только медленно, — сказал англичанин. — Не торопитесь! То, что должно было произойти, уже произошло.
Кэндзи растёр кулаками слёзы и глотнул чаю. Чай был сладкий.
— Ну вот! Теперь минут через пять я смогу закурить, и вы этого даже не почувствуете.
После сладкого чая во рту стало кисло, но по животу начала расходиться необычная приятность.
Глядя на пока ещё молчавшего и крупно моргавшего Кэндзи, Боули разочарованно произнёс:
— Трудно поверить, что человек из цивилизованной страны, в наше время, ни разу не пробовал ничего крепче двадцати пяти градусов.
«А хана?» — выскочило в мозгу у Кэндзи, но он сразу откинул эту мысль — хана действительно была гадость.
Англичанин снова налил, но, видя напуганный взгляд попутчика, только сказал:
— Ладно, вам и этого достаточно.
Рассказ Кэндзи занял минут двадцать.
Англичанин слушал почти не перебивая.
Только дважды.
А дом оказался удивительный. Наверное, такого в Харбине больше не было, разделённого лестницей на две половины, одна с русскими девушками, другая с китайскими, выбирай! В большом саду стояли шезлонги, навесы и было даже что-то вроде маленького пруда с рыбками.
Кэндзи, но об этом он не стал рассказывать англичанину, намеренно привёз компанию сюда. У него была надежда, что он сможет не спеша оглядеться и понять, куда мог подеваться сотрудник советского генконсульства.
Компания разбрелась по обеим половинам.
— А про наличие лицензии вы не полюбопытствовали?
Кэндзи удивлённо посмотрел на Боули.
Тот разочарованно произнёс:
— Не полюбопытствовали! Понятно.
«Зачем мне было любопытствовать про какую-то лицензию? Я же пришёл туда не за этим. Да и что могло случиться с нами, японцами, в каком-то русско— китайском публичном доме?»
Кэндзи и вправду не понял, зачем ему было любопытствовать про лицензию. Все в городе: хозяева лавок, магазинов, медицинских кабинетов, публичных домов — знали, что с ними будет, если японские военные — что офицеры, что солдаты — пострадают, пользуясь их услугами. С этим было строго!
— Ну так вот! Мы уже заканчивали… — Он замялся, подбирая подходящее слово…
— Своё там пребывание… — подсказал англичанин.
— Да! Наше там пребывание, — повторил Кэндзи и заметил, как Боули пододвинул ему стакан и налил себе, — и я вышел посмотреть автобус…
Англичанин удивлённо глянул на собеседника и как бы невзначай выпил. Тут Кэндзи понял, что ляпнул лишнее.
— …Какой-нибудь большой транспорт! Нас же было много!
Он понял, что заврался, и не знал, как выкручиваться из этого положения.
— А что за пирушка у вас такая была? Вас действительно было так много, что потребовался автобус?
Лёгкий small talk оказался для Кэндзи сложным искусством, которым он, оказывается, совсем не владел. Он не рассказал о том, что за повод был для этой пирушки, сколько их было, и многого другого не рассказал, но неожиданно англичанин пришёл ему на помощь:
— И не важно, сколько вас было! Извините! Но как пострадал ваш кулак?
«Вот чёрт, читает мысли!» Кэндзи собрался было продолжить, но он не мог рассказать и о том, что рядом с ним, когда на него напали китайцы, уже там, на улице, оказался Ёсиро со своей саблей.
— Извините, Майкл, мне надо в туалет!
Англичанин понимающе кивнул:
— Возьмите с собой полотенце, там почему-то нет салфеток!
Кэндзи вышел в коридор; поезд сильно болтало; в открытое окно задувал ветер; надо бы остановиться и немного проветриться, но, если выглянет англичанин и увидит его, ситуация станет неловкой. Покачиваясь и придерживаясь руками за стенки, он пошёл в конец вагона, по дороге увидел расписание с названиями остановок, подошёл, глянул просто из любопытства, потом посмотрел на часы и похолодел ⸺ через двадцать минут уже должна быть станция, на которой…
Хмель исчез, через секунду он захлопнул дверь туалета и стал плескать в лицо холодной водой.
«Откуда он всё знает? Этот БоковБоули! Даже про полотенце не забыл!»
Через несколько минут Кэндзи уже был в купе, рассказ надо было заканчивать, но так, чтобы у соседа уже не возникало вопросов.
— Спасибо, что напомнили про полотенце! — поблагодарил Кэндзи и с видом, будто он не попадал ни в какое неловкое положение из-за своих недомолвок, сказал: — Когда я вышел посмотреть какую-нибудь машину, на меня сзади чуть не упал какой-то пьяный. Я даже не разобрал, кто это был, просто ударил его, и всё. Он там так и остался лежать. Вот и вся история.
Англичанин смотрел на него пристально, явно давая понять, что он наверняка догадывается, что эта история далеко не вся. Он поставил стопку-крышку и, балансируя в такт с качающемуся вагону долгодолго, по капле, до самых краёв лил в стопку.
— За победителя!
Боули сказал это с очевидной издёвкой.
Поезд в это время вкатился на мост, под которым была довольно широкая река, и мимо окон с гулом стали пролетать высокие крестовины стальных ферм.
— Ещё пару минут, и мы прибудем на станцию. — Он достал старый потрёпанный железнодорожный справочник, полистал и сказал: — По-китайски она раньше называлась Цайцзягоу. — Он замолчал и закрыл дверь купе. — Сейчас полезут с чемоданами, начнут заглядывать, лучше мы закроемся. Вы не против?
Кэндзи сидел, не зная, что ответить. Он как раз был против, потому что на этой станции должны были сесть в вагон и пройти мимо его купе те два пассажира, о которых говорил Асакуса. И он должен был убедиться, что они сели в вагон и едут в соседнем купе.
— Нет, не против, — как можно спокойнее ответил Кэндзи, а сам подумал: «Разразите меня злые духи, если всё, что делает этот проклятый англичанин, — случайность».
Поезд в это время начал повизгивать тормозными колодками и сбавлять ход. Надо было как-то брать реванш.
— Ну что ж! — Кэндзи сам не ожидал от себя такого. — Как вы сами предлагали, мы с вами выпили, теперь можно и на «ты». Соблазнили на вторую, а русские говорят, где вторая — там и третья. — И, не давая опомниться соседу, поставил перед ним пустой стакан.
Англичанин не ожидал такого оборота, бросил на Кэндзи короткий взгляд, но тут же взял фляжку и стал наливать. Поезд в это время толкнулся, лязгнул сцепками и отпустил тормоза, англичанин дрогнул, горлышко фляжки соскочило с края стакана, и виски жёлтым пятном пролилось ему на брюки.
— Shit! — выругался он, вскочил, ещё пролил из фляжки, сунул её Кэндзи и схватился за полотенце.
Кэндзи ликовал.
В это время поезд остановился.
Боули, не говоря ни слова, рванул ручку двери и выскочил из купе в сторону туалета.
Кэндзи вздохнул с облегчением.
Платформа оказалась со стороны купе, и в окно было видно, что около входа в вагон стоят несколько пассажиров. Среди них он узнал Зыкова с небольшим чемоданчиком в руке. За его спиной стоял высокий господин в летнем костюме и соломенной, с широкими полями шляпе. Это были те пассажиры, посадку которых Кэндзи должен был проконтролировать. Теперь всё было в порядке, он толкнул ногой дверь и стал ждать. Мимо его купе прошли, Кэндзи услышал, как стукнула дверь соседнего купе за спиной и успокоился ⸺ половина задачи была выполнена.
Боули вернулся через несколько минут. Спокойный, как шестнадцатый камень в саду Рёандзи, он вошёл в купе и сел, от колена и ниже по брючине расплылось тёмное влажное пятно, иногда он поглядывал на него.
— Нечего было волноваться! От виски никаких пятен не остаётся, — сказал он и, видя, что Кэндзи никак не реагирует на его слова, налил себе.
Кэндзи уже растянулся на своей полке и листал японский железнодорожный справочник.
— Извините, я немного подремлю. Ваши напитки действуют усыпляюще.
Боули промолчал и стал смотреть в окно.
Стоянка была короткая, поезд качнулся, лязгнул железом и тронулся. Кэндзи подбил под головой подушку и листал новый, изданный в этом году справочник по южной ветке от Харбина до Дайрена. В душе он был уверен, что после случившегося англичанин не станет его донимать «пустыми разговорами», как в итоге он перевёл small talk.
В одном англичанин оказался прав — виски подействовало или подействовали, Кэндзи так и не определил, какого рода этот напиток, если его произносить порусски, — среднего или же это множественное число, однако головная боль ушла.
«Лучше, чем хана!»
Он лежал и почти засыпал и тихо радовался, что всё-таки не выболтал англичанину, как вчера всё произошло. В полудрёме или полуяви он вспоминал, как с китаянкой, миниатюрной красавицей, гулял по саду, изъясняясь ей в чувствах по-русски. Она что-то отвечала на бедной смеси русского и японского, а Кэндзи в это время осматривал заднюю и боковые стены забора и обнаружил ещё одну калитку, совсем неприметную, в самом дальнем углу, но так и не понял, как бы мог ею воспользоваться сотрудник советского генконсульства. Потом он вернулся в дом, где его товарищи кто дремал, кто тихо буянил, а девушки их так же тихо успокаивали. Потом он и вправду вышел на улицу подозвать автобус и не заметил, как за ним увязался невмоготу пьяный Ёсиро. Потом на него непонятно откуда налетели четыре или пять молодых китайцев, они молча встали полукругом и разом ринулись с поднятыми палками, а Ёсиро вытащил из ножен саблю, но это оказалось лишним, потому что Кэндзи несколькими ударами уложил двоих, а остальные разбежались. Ёсиро только успел замахнуться, а Кэндзи перехватил саблю за гарду, но рука соскользнула, и он царапнулся по лезвию, когда Ёсиро покачнулся и стал падать… Потом они вернулись в дом, и девушка, уже другая, взяла бутылку ханжи и стала поливать на царапину, а Кэндзи взял у неё бутылку и здорово отхлебнул прямо из горлышка.
«Гадость», — подумал он и уснул.
Что-то сильно дёрнуло и загремело.
Кэндзи открыл глаза. Поезд стоял. Тёмное купе было залито мертвенным светом от фонаря, сиявшего над платформой очередной станции. Майкл сидел на своем месте с безвольными, висящими вдоль туловища руками и опущенной спящей головой. Брючина высохла, галстук, висевший под подбородком, потерял свою цветную броскость и стал чёрно-серо-белым, с длинным тёмным, растёкшимся сверху вниз от губы влажным пятном.
Кэндзи лениво подумал, что надо бы соседа просто толкнуть в плечо и он сам завалится и будет спать по-человечески, но вставать не хотелось, он только повернулся на бок и в последнюю минуту, перед тем как заснуть, подумал о том, что завтра он встанет в абсолютно мятых брюках.
«И хрен с ними!» — стало его последней мыслью порусски в завершение этого дня накануне приезда в Дайрен.
Глава 6
Поезд уже завершал последние зигзаги между сопками перед тем, как въехать в город.
Одетый и выбритый, Кэндзи сидел и смотрел в окно. Напротив сидел англичанин. С самого утра он молчал и был совсем не похож на себя вчерашнего. Иногда Кэндзи казалось, что они поменялись местами, — англичанин был хмур, неразговорчив, его лицо имело помятый вид; время от времени он поглядывал на свою лежащую на столике фляжку, она была пуста.
Кэндзи понимал, что происходит с его соседом, вчера утром он чувствовал себя точно так же, однако, в отличие от вчера и от англичанина, он не мог ничем помочь, потому что не брал с собой спиртного. Кэндзи стало даже немного жаль Майкла, и он решил, что в последующем будет брать с собой что-нибудь, мало ли с кем может приключиться: от похмелья, — это он понял по себе, — никто не застрахован.
Он посмотрел на часы — до прибытия в Дайрен оставалось ещё десять минут.
Майкл тоже посмотрел на часы и вышел в коридор. Он встал возле открытого окна и подставил лицо под струю воздуха. В этот момент мимо окна пролетело плотное облако чёрной паровозной копоти, Майкл схватился за лицо и ввалился в купе; он плюхнулся на сиденье и застонал. Кэндзи подскочил к нему.
— Смочите и дайте мне полотенце, — не своим голосом проскрипел Майкл.
Кэндзи мельком снова глянул на часы, до прибытия оставалось уже чуть меньше пяти минут, но он не мог оставить соседа в таком беспомощном положении, схватил полотенце и побежал к туалету.
Когда он вернулся, Майкл стоял и глядел в окно, он обернулся, и Кэндзи увидел, что его лоб и левый глаз испачканы жирной паровозной гарью. Майкл взял полотенце, вытер лицо, глянул в зеркало, бросил грязное полотенце на полку, буркнул что-то похожее на «спасибо», подхватил свой саквояж и пошёл к выходу.
Кэндзи удивился — ещё вчера его сосед был так расположен к общению. Он сел, потом встал, чтобы идти на выход, но вовремя вспомнил, что не зря приехал в Дайрен, бросил своё полотенце на полку англичанина и стал смотреть в дверной проём.
Поезд остановился.
Кэндзи услышал, как хлопнула дверь соседнего купе, и увидел, что в сторону выхода прошли Зыков и высокий русский мужчина. Он дождался, когда они должны были сойти на перрон, и посмотрел, на перроне стоял с видом ожидающего человека англичанин. Кэндзи подсел к окну вплотную, увидел, что Зыков и его спутник спустились, к ним подошли один русский и один японец и они поздоровались. Кэндзи удовлетворённо хлопнул в ладоши, его задача была выполнена, и он мог пересаживаться на поезд до Суйфэнхэ. Он потянулся за портфелем, осмотрел купе и без всякой цели случайно снова глянул в окно. С того момента, когда он выглядывал последний раз, на перроне почти ничего не изменилось, мимо его вагона шли пассажиры из других вагонов, нагруженные чемоданами или сопровождаемые носильщиками, на месте стоял только Майкл. Из вчерашнего разговора Кэндзи помнил, что англичанин ехал в Дайрен «сам по себе» и его никто не должен был встречать. Кэндзи стало любопытно, чего англичанин ждёт, и он приник к окну вплотную. Англичанин постоял ещё секунду и влился в общий поток. Кэндзи стало неинтересно, он снова оглядел купе и вдруг увидел на столе забытую англичанином фляжку.
«Коматтана, вот растяпа!» — чертыхнулся он, схватил её, подхватил портфель и быстро пошёл к выходу.
Его вагон был прицеплен в середине состава, и по перрону двигалась плотная толпа пассажиров. Кэндзи, ещё до того как соскочить на перрон, задержался на верхней ступеньке лестницы и попытался разглядеть Майкла. Людей было много, их продвижение затруднялось носильщиками, которые несли на себе и везли на тележках высоко навьюченные чемоданы и дорожные сумки. Приехавшие в Дайрен пассажиры шли медленно, Майкл шёл вплотную за спиной Зыкова и высокого русского.
Коити спрыгнул и, держа в одной руке флягу, а в другой портфель, стал протискиваться через толпу. Он волновался, что не успеет догнать англичанина, пока тот не войдёт в здание вокзала, дальше он мог его потерять, потому что на привокзальной площади приехавших быстро разбирали такси, извозчики и рикши.
Когда он наконец продрался через спины пассажиров и выскочил на площадь, то увидел Майкла. Ещё он увидел тот последний момент, когда Зыков и высокий русский сели в машину и хлопнули дверцами. В нескольких метрах позади стоял англичанин. Кэндзи двинулся к нему, и, когда до англичанина оставалось несколько шагов, он, не поверив своим глазам, увидел, как тот завинтил колпачок авторучки и вместе с блокнотом положил во внутренний карман пиджака. Англичанин посмотрел кругом, Кэндзи спрятался за чью-то широкую русскую спину, потом англичанин шагнул на то место, где только что стояла машина с Зыковым и другим русским, и поднял руку, к нему тут же подбежал рикша, Майкл сел и что-то сказал рикше, рикша напрягся и втащил коляску в поток.
От всего увиденного Кэндзи несколько минут стоял в остолбенении, он был совершенно уверен, что Майкл записал в блокнот номер машины, в которой только что уехали Зыков и его спутник, но он не мог понять, зачем ему это понадобилось.
Вокруг Кэндзи шумела привокзальная площадь; несколько минут назад в город пришёл скорый поезд, на котором он сам приехал, и на площадь вышло несколько сотен пассажиров, и сейчас они рассаживаются по таксомоторам и извозчикам. Кэндзи здесь уже было нечего делать, надо купить билет в обратную сторону до Суйфэнхэ, переждать несколько часов в каком-нибудь ресторане или буфете и забыть про Дайрен и про то, что он здесь увидел. Однако получилось так, что он увидел больше, чем должен был; он встрепенулся и оглянулся по сторонам.
Народ на площади рассеивался. Кэндзи вернулся в вокзал и пошёл к кассе. Он думал о том, а не показалось ли ему, что Майкл Боули записывал в блокнот номер автомобиля?
Сначала он вспомнил вчерашнее знакомство и тогда вдруг подумал, что он видел этого человека, но, когда Боули завёл разговор, Кэндзи понял, что ошибся, и больше об этом не думал. Сейчас ему вспомнилась картинка сегодняшнего пробуждения. Он проснулся раньше и увидел, что сосед спит в рубашке и брюках, а его помятый пиджак лежит на полке. Кэндзи ещё подумал, что, наверное, Майкл сильно расстроится, обнаружив в таком виде свой элегантный костюм. Однако этого не произошло, англичанин повернулся на бок, открыл глаза и сразу сел. Он ощупал купе мутным взглядом, пошамкал сухим ртом, схватил фляжку и потряс и, убедившись в том, что она пустая, скроил мучительную мину. На Кэндзи он не обратил никакого внимания. Кэндзи порывался сказать англичанину «Доброе утро», но так и не дождался реакции на свое присутствие.
Тогда Кэндзи обиделся — англичанин вёл себя, как будто он в купе один, а потом решил, что «и ладно», в конце концов, они только временные попутчики.
Майкл, увидев, что фляга пустая, не вставая с места, высунулся из купе и проорал проводнику про стакан чаю с лимоном, потом встал, закрыл дверь и попытался перед зеркалом привести в порядок причёску. Это оказалось непростым делом — вчера набриолиненные волосы не хотели укладываться и торчали. Кэндзи украдкой поглядывал на эти напрасные попытки и про себя посмеивался. Глядя на растрёпанного Майкла, он вдруг снова подумал, что гдето или когда-то уже видел его, однако эта мысль не имела продолжения, её перебила очередная неудачная попытка Майкла: за ночь узел его необычного чёрнозелёнобелого галстука затянулся крепко, он, кряхтя, пытался его развязать, но тот не поддавался неуверенным, подрагивавшим пальцам. В конце концов он расстегнул воротник рубашки и этим сделал свой вид независимым. Потом он попытался отгладить стрелки брюк и слюнявил пальцы, потом ударял ладонями по мятым полам пиджака, однако все попытки кончались ничем, потому что было очевидно, что его костюм требовал основательной глажки. Потом он обжёгся очень горячим чаем, а в конце получил заряд паровозной копоти в лицо.
Кэндзи добрался до кассового окошка, просунул деньги, назвал станцию и вспомнил.
Он вспомнил, что растрёпанный англичанин похож на Сорокина.
Он не видел, как кассирша положила билет, и не слышал, как звякнула в тарелочку сдачу, и, не помня себя, отошёл от кассы.
Мысль о том, что это мог быть не Майкл Боули и не Михаил Боков, а именно Михаил Капитонович Сорокин, всё расставила на свои места. Если это Сорокин, то становилось понятно, что он действительно мог записать номер машины, в которой уехали люди Асакусы. Кэндзи знал, что Сорокина передали на связь Константину Номуре, и понимал, что это такое. Ещё когда он только-только приехал в Харбин на стажировку, то с удивлением узнал, что в Харбине работает около десяти японских разведок. Кроме его миссии, головного органа, была ещё разведка жандармерии, разведка полиции и ещё разведки, была даже разведка таможни. И все работали вместе друг с другом и против друг друга. В миссии об этом прямо не говорили, но в разговорах коллег всегда присутствовала осторожность, чтобы о чём-то, что делает миссия, не узнала, например, жандармерия, и при этом Костя Номура упоминался как оборотень, до которого одну информацию надо довести, а другую приберечь. Кэндзи стал прислушиваться и невольно анализировать; несколько раз случайно, а может быть, и не случайно проговаривался Асакуса, который, что для него было странно, даже выражал эмоции, особенно после совещаний с Номурой. Иногда Кэндзи обнаруживал резолюции на документах, из которых следовало, что круг распространения содержавшейся в них информации специфически ограничен…
Кэндзи вспомнил последний разговор с Асакусой о том, что его задание по сопровождению этих двоих русских очень секретное и ему, сидевшему в соседнем купе, даже нельзя было вступать с ними в контакт. А тут — Сорокин.
Кэндзи вспомнил, что на Сорокина, которого он видел на фотографии в личном деле, был похож англичанин сегодняшний, утренний, растрёпанный. И получалось, что в личное дело сфотографировали Сорокина похмельного, что ли?..
Позванный кассиршей, он наклонился, заглянул в окошечко и под недовольный ропот очереди забрал билет и сдачу.
…Но как могло случиться, что Сорокин, если это он, конечно, оказался с ним в одном купе? Это было удивительно.
Кэндзи посмотрел на купленный билет, его поезд отходил через три часа, он положил билет в карман и пошёл на привокзальную площадь. Там сел в такси и поехал в дайренское отделение миссии.
Дежурный быстро соединил с Харбином.
— Господин полковник, это говорит лейтенант Коити Кэндзи!
— Чтото случилось, Коити-сан? — послышалось из трубки.
— Господин полковник, я могу переговорить с вами из кабинета начальника дайренского отделения?
— Да, поднимайтесь к нему! — ответил Асакуса. — И дайте трубку дежурному.
Через две минуты Кэндзи поздоровался с майором Ино́уэ, тот не стал его ни о чём спрашивать, только передал трубку.
— Господин полковник, со мной в купе ехал Сорокин, тот самый, и я видел, как он записывал номер автомобиля, в котором уехали наши… — Кэндзи на секунду замялся, — гости.
— Вы уверены?
— В чём, господин полковник?
— В том, что это был Сорокин, вы, насколько я помню, с ним так и не успели познакомиться!
— Это правда, господин полковник, но я помню его по фотографии в его личном деле, хотя… я узнал его не сразу…
— А он вас?
— Уверен, что нет. Я уверен, что он поверил моей легенде, а кроме того, он успел напиться…
— Тогда все ясно! Во что он одет?
Кэндзи описал внешний вид Сорокина и получил от Асакусы указание забыть обо всем случившемся и следовать дальше к цели своей командировки.
«Какое сегодня интересное воскресенье!» — подумал Коити и услышал предложение майора Иноуэ не торопиться на вокзал и немного задержаться для разговора.
— Сейчас, — сказал майор, — я только закончу разговаривать с полковником!
Глава 7
После доклада Асакусе Коити передал трубку начальнику дайренского отделения и подошёл к окну.
Прохладу с моря уже выдавила дневная жара, утренняя суета в центре приморского торгового и курортного города растворилась в магазинах и офисах, редкие пешеходы жались под высокие ограды, стены домов и густые акации, где ещё можно проскочить в тени; меньше тарахтело машин, бодрые рикши с бега перешли на шаг.
После неожиданных волнений и суеты сегодняшнего утра Коити почувствовал слабость во всём теле и желание сесть в глубокое, осанистое европейское кресло, которое единственное стояло в кабинете, но это было кресло начальника дайренского отделения майора Иноуэ.
— Господин лейтенант! — услышал он и обернулся. — Вы имеете предписание прибыть в расположение штаба 19-й дивизии армии Кореи генерал-лейтенанта Суэтаки Камэдзо? Подойдите, пожалуйста! — Майор подозвал его к планшету, закрытому шторкой, и отдёрнул её: — У вас не так много времени, вот посмотрите!
Коити посмотрел на карту.
— Дайрен! — Начальник отделения показал незаточенным концом карандаша. — Сегодня воскресенье… Вы можете поездом добраться до Саньси́на, потом Гири́на, — он водил карандашом по карте, — потом до станции Суйфэнхэ… Вы уже купили билет?
Коити кивнул.
— А дальше на машинах. Но как там с транспортом и какие дороги, я не знаю. К тому же, насколько мне известно, два последних дня там шли дожди, поэтому предлагаю вам другой путь! Как вы переносите морские путешествия?
При этих словах Кэндзи вспомнил, как его укачало, когда он плыл в Маньчжурию из Японии, и хотел поморщиться.
— Вижу, не очень! — Майор снисходительно улыбнулся. — Но прогноз сейчас хороший, море почти штилевое, через полчаса — машину до порта я вам дам — уходит наш катер вот сюда. — Он показал карандашом на корейский порт Цинампо́ на противоположном берегу залива, напротив Дайрена. — До него по воде около ста шестидесяти миль, там сядете на железную дорогу и с пересадкой в Гэнза́не, вот здесь, доберетесь до расположения штаба 75-го пехотного полка. Всё главное сейчас происходит там, и в штаб дивизии вам уже не надо. В Хойре́не — перевалка на автомобильный транспорт, и ещё несколько десятков километров до расположения. — Майор снова показал карандашом. — За сутки доберётесь! Вас это устроит?
Коити, когда услышал про «всё главное», встрепенулся, потом подумал, что, скорее всего, речь идёт о каких-нибудь больших учениях, успокоился и посмотрел на карту и на часы — было почти одиннадцать, то есть к середине завтрашнего дня можно было рассчитывать прибыть на место.
— Могу дать совет, господин лейтенант!
— Буду благодарен, господин майор!
— Любую качку вы лучше перенесёте, если не будете спускаться в трюм.
* * *
Морское путешествие заняло времени больше, чем предполагалось, и в порт Цинампо катер прибыл только к трём часам ночи. Поезд из Цинампо до Гэнзана — станции пересадки — отходил в восемь утра, и до самого отхода Кэндзи безуспешно пытался выспаться в кабинете коменданта вокзала.
На железнодорожном вокзале, ещё ощущая под ногами зыбь взволновавшегося к концу путешествия моря, он даже не обратил внимания, что ему продали билет не в спальный вагон, а в обычное купе, но, когда зашел, обрадовался, потому что в купе были три маленькие девочки и их средних лет мама. Это было лучше, чем оказаться нос к носу с какимнибудь разговорчивым или, разразите их духи, выпивающим попутчиком.
Соседки по купе, девочки, старшей из них было на вид лет около десяти, увидев его, стали жаться в угол к маме, она обняла их белыми полными руками и вопросительно посмотрела на гостя. Кэндзи удивился, но сделал вид, что ничего такого не заметил, улыбнулся, поздоровался, сначала с мамой, потом с каждой девочкой отдельно, говорил по-русски, даже рассказал детский стишок и заказал для всех чай и печенье. После этого Кэндзи представился, сказал, что он преподаватель «харбинского университета» и в Дайрен ездил на встречу со своим русским учителем, а сейчас хочет отдохнуть в корейских горах. Дама назвалась Ксенией Семёновной Топляковой и рассказала, что она с детьми была в Цинампо у сестры.
Судя по одежде, она была не из богатых и девочки одеты просто: в холщовые, сшитые мамой, а может быть, бабушкой, светленькие свободные платьица в белых кружевных чехлах с большими накладными карманами — и обуты в матерчатые летние туфельки.
Когда поезд тронулся, девочки осмелели и стали шалить. Из карманов у них сыпались их детские «драгоценности»: фантики, бусинки, ленточки, что-то ещё; они всё время их теряли, искали, когда находили, поднимали и вытирали пальчики о платья, обменивались друг с другом; старшая сестра командовала и смотрела, чтобы чтото не закатилось под полки, а средняя не обижала младшую. Сначала мама поглядывала на Кэндзи и строжила девочек, но потом перестала обращать на них внимание.
После чая младшая девочка, лет пяти, прижала губы к маминому уху и, скосив на Кэндзи глаза, стала ей что-то шептать. Кэндзи сделал вид, что этого не видит, мама тоже, поглядывая на него, чтото пошептала дочке, потом они переглянулись, улыбнулись друг дружке, мама ласково погладила её по спине, и девочка забыла, что в их купе находится ктото чужой.
До первой станции соседка успела рассказать, что родом она уссурийская казачка, что её муж работает охранником в лесной концессии на самой границе Кореи и Китая, а раньше они жили в Маньчжурии и он работал тоже охранником на мулиньских угольных копях; что два её брата живут на «том берегу Уссури», потому что не успели убежать от большевиков, и что связи у неё с ними нет. Ещё она рассказала, что оба брата «пашут землю и охотятся в тайге, а иногда помогают китайским торговцам». Кэндзи понял, что они контрабандисты, и не поверил соседке, что у неё нет с ними связи.
Девочки шалили— шалили, потом устали, младшая подсела к маме и уснула, устроившись головой на её полном белом локте. Старшая некоторое время следила за средней, свесившись с верхней полки, и слушала, о чём говорит её мама с «дяденькой». Средняя попросила книжку, мама дала, девочка листала и так и уснула. Кэндзи старался говорить тише, но Ксения Семёновна, оглядев девочек, только махнула рукой:
— Пусть их! Когда в поезде, они любят поспать, а ещё наигралися, намаялися! Теперь и так не разбудишь! А чё им? Малы́е ищё!
Они разговаривали, Кэндзи спрашивал её о прежнем житье, и она рассказывала.
— Гражданскую? Помню!.. Скока мне было… четырнадцать!
«Значит, сейчас — тридцать! — глядя на неё, невольно подумал Кэндзи. — А выглядит на все сорок!»
— Помню: свист, гиканье, — то ваши, то наши, то партизаны; то с одной стороны село горит, то с другой… — Она махнула рукой. — Опамятовалися уже, када тятя с мамашей обосновалися там, — и она махнула рукой на север, — под этим самым — Мудань… тьфу, русскому человеку и произнестьто стыдно!
«Муданьцзя́ном!» — мысленно договорил за неё Кэндзи.
Он с любопытством глядел на соседку. Она производила немного странное впечатление: гладкий зачёс светлорусых волос и закрученные на затылке косы, открытое лицо с веснушками на щеках и вокруг носа, большая белая грудь, белые полные руки, которыми она, как крыльями, обхватила своих девочек, когда Кэндзи вошёл в купе. Она была одета по-городскому — в городскую блузку, застёгнутую до второй верхней пуговицы, до которой она всё время дотрагивалась, будто проверяла; в юбку, только-только прикрывавшую колени, и фильдеперсовые чулки. На её безымянных пальцах было надето по золотому перстню: один с красным камнем, другой — с синим, и толстое обручальное кольцо, а в ушах висели массивные золотые серёжки с крупными красными камнями. Если бы не просторечные слова и выражения, как, например: «Када казак бранится — баба тольки прихорашивается!», её вполне можно было бы принять за горожанку из харбинского пригорода Мацзяго́у или Чинхэ́. В одежде детей тоже не было ничего деревенского — ни длинных пёстрых сатиновых юбок, ни рюшей на плечах и рукавах; и говорили девочки совсем погородскому; у каждой в ушках были золотые сережки в виде колечек и на пальчиках тоже по колечку. Потом выяснилось, что муж «совсем городской», поручик ещё с Гражданской войны, намного её старше, и «взял её девчонкой», а любит — «аж сказать совестно».
Ещё Кэндзи показалось необычным, что она совсем нестрого относилась к шалостям своих девочек, казалось, что она вовсе не обращает на них внимания: они могли лазить по полкам, переползать через её колени, она только подсаживала то одну, то другую. Для русских это было непривычно, обычно русские мамы, а тем более папы постоянно одёргивали своих расшалившихся детей, и те всё время чувствовали себя виноватыми, однако, как все дети, продолжали шалить. Ксения Семёновна вела себя совсем как японские мамаши — те до четырех—шести лет не трогают своих детей и прощают им все шалости.
Через несколько часов разговора, когда девочки уснули и сама Ксения Семёновна стала прикрывать ладошкой рот, Кэндзи счёл за лучшее оставить купе и вышел в коридор.
В самом конце разговора соседка случайно обмолвилась, что японские войска, как рассказал ей муж, где-то в Маньчжурии не так давно и недалеко от мулиньских копей «страшно разделалися с китайцами и многих заживо пожгли», сказав это, она перекрестилась и с испугом глянула на Кэндзи, тот промолчал и только кивнул.
Когда он встал у окна, поезд стало раскачивать на поворотах извилистой, проложенной между сопками дороги, он даже почувствовал лёгкое головокружение, и это напомнило ему о вчерашнем морском путешествии, от которого он не получил никакого удовольствия.
Внутренним слухом он снова услышал только что сказанное соседкой, и это вдруг его неприятно кольнуло. Однако в её словах и эмоциях была правда. Дело в том, что китайские крестьяне не хотели уходить с плодородной, ухоженной ими земли; новые японские власти сначала уговаривали-уговаривали, потом подняли налоги, а потом окружили войсками и всех сожгли огнемётами. Конечно, это было жестоко, но, с другой стороны, зачем же тогда завоёвывать Маньчжурию и привозить в неё столько японских колонистов-переселенцев. Это и была логика войны. Однако он не мог забыть, как в Куанчэ́нцзы, на большой узловой станции, сидя в коляске рикши, видел, как японский полицейский сначала разбивал палкой глиняные сосуды с молоком, которое китайцы тайно продавали русским, а потом поставил самого китайца на колени и бил его той же палкой по голове, пока тот не свалился, скорее всего мёртвый. Для русских было введено ограничение на содержание молочной скотины, а китайцам запрещено вовсе, потому что так было выгодно японским торговцам. Это и была политика «Великой Азии». Проходившие мимо убитого китайца русские, а для них китайцы и таскали молоко и даже научились взбивать сливки и делать сметану, отворачивались и, судя по их лицам, чувствовали себя виноватыми.
Однако неприятное ощущение от сказанного Ксенией Семёновной прошло, в приоткрытое окно дул приятный прохладный ветерок. Кэндзи вспомнил такую же ситуацию позавчера, когда он также стоял у окна и не собирался вести дорожный small talk.
Он вспомнил об этом, вздрогнул и посмотрел на часы. Да, это было всего-то двое суток назад: с больной похмельной головой он сел в поезд и не думал ни с кем знакомиться, а там был этот Сорокин. Теперь Кэндзи точно знал, что тот, кто представился ему англичанином Майклом Боули, был не кто иной, как русский полицейский и агент японской жандармерии Михаил Капитонович Сорокин.
Кэндзи оглянулся — в коридоре он был один, и в его голове снова выскочил тот же вопрос: «Зачем?»
Он хотел обо всём об этом подумать ещё вчера, но в капитанской рубке ему вдруг стало интересно, как это экипаж управляет таким тяжёлым, неповоротливым, как ему показалось, катером, и он отвлёкся, а сейчас вспомнил.
— Зачем он представился мне иностранцем? — прошептал он. — Кому он служит?
В том, что Сорокин выполнял чьё-то задание, Кэндзи уже не сомневался. Если японцам, любой из разведок, — это ещё ладно, большие руководители между собою разберутся, а если…
Где-то начиная с последних чисел февраля, в этом году, или начала марта в городе прокатилась волна тихих арестов. Асакуса стал намного чаще встречаться с Номурой, почти каждый день машины жандармерии подъезжали то к одному, то к другому адресу, и русские исчезали. В середине марта Асакуса собрал в миссии совещание, на котором присутствовали только японские офицеры, и объявил, что Харбин и вся Маньчжурия «набиты доверху» агентами НКВД. В конце апреля Асакуса провёл ещё одно совещание, на нём снова присутствовали только японские офицеры, и перед ними выступил Номура. Он доложил, что благодаря работе его ведомства было арестовано больше сотни советских агентов, причём, и он сделал на этом акцент, почти все они были белоэмигрантами, то есть людьми, которые пострадали от большевиков и должны были ненавидеть Советский Союз. Кэндзи больше всего поразила тонкая улыбка на лице полковника Асакусы, когда Номура, волнуясь и сильно картавя, переходя иногда на русский язык, рассказывал собравшимся о «героической борьбе с советскими шпионами», которую вели его коллеги из жандармерии.
Эту улыбку Кэндзи хорошо запомнил.
Тогда он сам стал анализировать сведения, доходившие до него из разных источников, в первую очередь от коллег, и понял, что ничего такого, из ряда вон выходящего, не произошло: он ничего не прочитал особенного в ориентировках Разведывательного управления штаба Квантунской армии, ничего примечательного не поступало и из Токио.
Во всём этом была тайна, несомненно! И она так и не открылась.
Кроме того, — Кэндзи и на это обратил внимание, — Асакуса почти перестал интересоваться его работой по «Большому корреспонденту» и разработкой Адельберга-младшего. Это случилось — Кэндзи это помнил точно — через несколько недель после его поездки с Сашиком в лагерь Асано. Он ожидал, что по результатам доклада ему что-то поручат, будет какой-то новый поворот в разработке Адельберга, но Асакуса только читал справки о поведении «объекта» и не торопил с вербовкой. Соня Ларсен с её хабаровской тёткой были забыты, и он о ней и вовсе больше не вспоминал. И про Сорокина не вспоминал.
Короче говоря, с середины апреля работа вошла в обычное русло, однако Кэндзи долго помнил то захватывающее ощущение, которое возникло у него, когда он выполнял поручения полковника Асакусы. Это было ужасно интересно!
Кэндзи переступил с затёкшей от не очень удобного стояния у окна ноги, посторонился, давая пройти проводнику, взял у него с подноса стакан с чаем и стал размешивать сахар. Долька лимона плавала на поверхности, он придавил её ложечкой к стенке, долька утонула, и он прижал её ко дну.
А что же всё-таки Сорокин?
Из разговоров с более опытными коллегами он уже знал, что, когда разведка одной страны начинает терпеть урон от работы контрразведки противника, далеко не вся агентура консервируется и ложится на дно, а, наоборот, те, кто не вызывают подозрений, активизируют свою работу, чтобы как можно скорее восполнить понесённые потери. Сорокин не вызывал подозрений, ведь он был агентом жандармерии.
Так неужели он работает на Советы?
Но об этом Кэндзи мог узнать, только вернувшись в Харбин.
Он сморгнул эту мысль, вгляделся в мелькавшие за окном поросшие лесом бесконечные корейские сопки и почувствовал, что поезд уже сбрасывает скорость. Стали чаще появляться жилые и фабричные постройки; он глянул на часы: до прибытия на станцию Гэнзан, где он должен сойти и сделать пересадку, оставалось не больше двадцати минут.
Половина дня после разговора с соседкой по купе пролетела незаметно, это было то, о чём он мечтал позавчера, когда садился в поезд Харбин—Дайрен. Он улыбнулся и по-русски, не зло, «помянул» Сорокина.
Когда он заглянул в купе, чтобы забрать свой портфель, мама и девочки уже проснулись, им тоже надо было собираться на пересадку, и он тихо простился с Ксенией Семёновной.
Евгений Анташкевич. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Желающие приобрести дилогию "Судьба нелегала Т." и (или) сборник рассказов "Флотский Дзен" обращаться ok@balteco.spb.ru
======================================================
Дамы и Господа! Если публикация понравилась, не забудьте поставить автору лайк и написать комментарий. Он старался для вас, порадуйте его тоже. Если есть друг или знакомый, не забудьте ему отправить ссылку. Спасибо за внимание.
Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно!
======================================================