Предыдущую главу читайте здесь
Глава 8
«Что я здесь торчу? Сегодня не её смена, сегодня воскресенье, она работала позавчера, в пятницу, и следующая её смена — только послезавтра!»
Сашик стоял на широком тротуаре перед городской телефонной станцией, опершись плечом на афишную тумбу, как тогда, когда поджидал её в первый раз.
«Мурочка! Какое дурацкое имя — Мурочка, Мура… Она такая же Мурочка, как я Сашик. — Он ухмыльнулся. — Извини, мама!.. Она — Мария! Мария, просто — Маша…»
Мысли в голове разбегались, как ключи в кармане брюк, собранные на цепочку, которые он машинально перебирал пальцами и не замечал этого.
«…И время не то! Она заканчивает смену в восемь вечера, а сейчас только семь».
Тротуар между подъездом и афишной тумбой был почти пуст, люди в конце жаркого воскресного дня лениво, поодиночке, как будто бы без дела двигались слева направо и справа налево.
Он посмотрел на часы.
В какой-то момент дверь парадного подъезда телефонной станции колыхнулась, она была с тамбуром, когда открывали внутреннюю, внешняя вздрагивала, и вздрагивало отражение в её стеклах, — это значило, что через секунду дверь откроется и кто-то выйдет. Трое прохожих — двое навстречу одному — шли мимо, они сошлись и перекрыли собою дверь. Сашик не обратил на это внимания, он уже никого не ждал, но прохожие разминулись, и Сашик увидел, что на ступеньках на крыльце стоит Мура. Он увидел её на долю секунды, и ему показалось, что она стоит, но она уже шла прямо к нему.
«Померещилось!» — подумал он и тряхнул головой, но не померещилось, Мура помахала ему рукой и подошла.
— Я вас вижу в окно уже сорок минут, но не могла выйти, потому что начались завтрашние звонки.
Сашик продолжал стоять, ещё не смея пошевелиться, Мура широко улыбнулась, она была в лёгком, скромного серого цвета платье с тёмнокрасным тонким лакированным пояском и, в тон пояску, тёмно-красных ажурных перчатках. Она держала в руках такую же лакированную красную сумочку и была не в чулках, как почему-то отметил про себя Сашик. Её тёмно-красные лакированные туфли на устойчивом невысоком каблуке гармонировали с красным, тонкой шерсти беретом на самом затылке и выбивавшимися на лоб крупными каштановыми локонами.
— Очнитесь, Александр! — Мура будто бы даже топнула каблучком. — У меня в сумочке купальный костюм, а вы наверняка без. Я сейчас зайду к «Чурину», а вы можете сбегать домой и взять купальные трусы.
Сашик продолжал перебирать ключи в кармане.
— Вам же недалеко сбегать? Ведь вы меня приглашали на… ну, там, где прохладно? Ну же?
Сашик не помнил, сказал он «Щас!» или только подумал.
Он всё сделал так быстро, как снаряд, который пролетел дом насквозь, мама вслед ему только успела крикнуть «Когда будешь?», но дверь уже захлопнулась, и ей показалось, что и дверь, и расположенная в четырёх шагах от неё калитка захлопнулись одновременно.
«Сумасшедший возраст — сумасшедшие скорости!» — подумала она.
Сашик прибежал к тумбе с газетным свёртком в руках минут через семь или восемь, Муры ещё не было, и на тротуаре тоже никого не было.
«Что за город! Семь вечера, и уже никого!»
Мура шла, он увидел её издалека. Широкие складки платья обвивали её ноги, она приближалась, и сейчас он её разглядел. Два дня тому назад он видел её чуть сзади и сбоку, а сейчас она шла прямо к нему. Сумочка качалась на её локте в такт походке, колыханию платья и крупных локонов — замедленно, точно так, как он запомнил во время их первой встречи. И в такт её каблукам по асфальту в голове снова зазвучало: «Я сразу смазал карту буден… Нет, нет! Не то! — И тут же зазвучало другое: — Вам не нужны цветочки, вы хороши и так! У вас царицы очи и королевы шаг! — подумал он и глупо улыбнулся. — Сашик! — ты конь гениальный!»
Мура приближалась, и в голову пришло другое, оно перебило всё прежнее:
Сегодня шла ты одиноко,
Я не видал таких чудес.
Там, за горой такой высокой,
Зубчатый простирался лес.
И этот лес, сомкнутый тесно,
И эти горные пути
Хотели слиться с неизвестным,
Твоей лазурью процвести.
«Ну, тёзка, — успел он подумать про автора этих строк Александра Блока, — спасибо тебе!»
Мура подошла и сказала:
— Александр, у вас сейчас вид, как у Александра Блока, хотя вы больше похожи на Кларка Гейбла, только без усиков.
Он стоял и всё ещё не шевелился; Мура медленно справа налево, а потом слева направо провела перед его глазами открытой ладонью в красной ажурной перчатке:
— Вы проснулись?
— Да, да! Конечно! — Сашик встрепенулся и поспешно обернулся к проезжей части, и тут же перед ним остановился, шлёпая ногами, как сом по песку, молодой глянцевитый китаецрикша.
— Нет! Нет! Я на живых людях не езжу, давайте на трамвае! — услышал он из-за спины.
«Тельновщина какая-то!»
И сразу на том месте, где только что стоял рикша, резко затормозил вишнёвый лакированный фордик.
«Вот это подойдёт!»
Из Нового города они быстро проскочили через виадук. Мура открыла окно, плотные волны горячего воздуха распушили ей волосы. Она сняла беретку и в машине стало пахнуть духами, запаха которых Сашик никогда раньше не слышал.
На Диагональной, по дороге к Яхт-клубу, машин было ещё много, и их фордик замедлил ход, Сашик тоже открыл окно, в голову ничего не шло, и он из-за этого смущался и вдруг спросил:
— А что такое «завтрашние звонки»?
Мура сидела, откинувшись на спинку сиденья, и, видимо, не собиралась отвечать, она подставила лицо с прикрытыми глазами под врывающийся в салон ветер из окна и ловила прохладу.
Не получив ответа, Сашик так и остался сидеть.
На площадке Яхт-клуба машина резко развернулась влево, накренилась на правый борт и остановилась. Сашик открыл свою дверь, выскочил, открыл дверь Муре и подал ей руку. Мура поставила каблучок на порожек «форда» и пододвинулась к двери, потом подала Сашику руку, край её платья немного сполз и открыл колено.
«Не отниму руки, пусть сползает дальше!» — подумал он про край платья и тут же увидел её внимательно смотрящие на него глаза. Сашик подал ей другую руку и стал смотреть в сторону.
Около Яхт-клуба, хлюпая кормами по воде, теснились лодки.
Он выбрал молодого русского парня, лодка которого была узкая, длинная и хищная, сделал ему знак, тот перепрыгнул на соседнюю к китайцу и хлопнул того по плечу.
— Моя ему не нада! — сказал он, и оба расхохотались.
«Ну я тебе покажу! — подумал Сашик про молодого знакомого лодочника. — Когда вернусь!»
Лодочники мощно вытолкнули лодку из тесного ряда, её тупая корма взбурлила мутную сунгарийскую воду, и Сашик взялся за вёсла.
На реке уже было пусто, две или три лодки, чтобы точно причалить к набережной Яхт-клуба, гребли против течения вдоль противоположного берега, до них было далеко. Сашик стал сильно выгребать, на Муру он почти не смотрел, но видел, что она внимательно смотрит на него. Минут десять он грёб против течения и, когда из-за левого плеча увидел западную оконечность Солнечного острова, резко повернул, за несколько минут преодолел стремнину и поплыл по течению.
Вдоль острова он грёб, уже не напрягаясь, течение несло их само.
Мура, плотно сжав колени и держась обеими руками за борта лодки, сидела на низкой корме. Когда стремнина и ветер середины реки стихли, она сказала:
— Вы спросили, что такое «завтрашние звонки»? Это когда люди в конце выходного дня договариваются на завтра. Звонков бывает так много, что иногда нас вызывают, чтобы помочь смене, потому что девушки не справляются.
Она огляделась и увидела, что Сашик выгребает к острову. Сашик действительно выгребал к низкому, пологому берегу Солнечного острова, на котором было несколько маленьких ресторанчиков, кабинки для переодевания, песчаный пляж, он всегда отдыхал здесь со своей компанией.
— Нам туда, — сказала Мура и махнула рукой ниже по течению в сторону Зотовской протоки между Солнечным островом и пустынным левым берегом, на котором далеко от реки располагалось лишь несколько дач.
Ближе к берегу течения почти не было, на песчаных отмелях волны превращались в мелкую вельветовую рябь, и в прозрачной воде, прорезая брюшками донный песок, резвились мальки.
«Почему туда? Там даже переодеться негде!»
Сашик ещё раз загрёб, нос лодки мягко въехал в песок, до берега оставалось ещё несколько метров. Он бросил вёсла и стал снимать туфли. Мура раньше его скинула свои и перескочила через борт.
— Сидите! Я вас вытащу!
Она бросила берет и сумочку ему в руки, туфли — на дно лодки, подобрала подол и, брызгая босыми ногами по воде, побежала к носу, где был привязан причальный канат.
Сашик положил берет на колени и ещё возился со шнурками, он привстал с сиденья и сразу потерял равновесие, потому что Мура упёрлась босыми пятками в песок и сильно потянула лодку на себя.
— Ай! Что вы делаете? — закричал Сашик, упершись руками в низкие борта, только в этом, полусогнутом неловком положении он смог удержаться. Берет упал с его колен на дощатое дно.
— А чтобы вы особенно не задавались, что так хорошо гребли.
Она смеялась и продолжала вытаскивать лодку; судёнышко дёргало, Сашик стоял в прежней неловкой позе, схватившись руками за борта, он пытался удержаться, но не удержался, потому что Мура как резко взялась вытаскивать лодку на берег, так же резко и бросила. Лодка встала намертво, зарывшись носом в песок, и Сашик плюхнулся на сиденье. Она бросила канат прямо в воду, чего не любили все лодочники, подошла к Сашику, молча подняла с дощатого дна берет, сумку и туфли и пошла к берегу, выплёскивая босыми ногами мелкую тёплую воду.
Сашик догнал её, когда она уже прошла полосу прибрежного песка и поднималась на невысокий берег, где на самом краю росли кусты. Она обернулась и сказала:
— А вам дальше нельзя. И не подглядывайте.
Он вернулся к лодке, сел на влажный песок и даже не заметил, что под ним нет подстилки, а он одет в светлые бежевые брюки.
Всё, что произошло за последние полтора часа, было похоже на падение со стены картины, картина виселависела и вдруг упала. С самой пятницы он ходил в каких-то смутных ощущениях и совершенно не думал, что пойдёт к телефонной станции, и это будет именно сегодня, в воскресенье, и что будет ждать без всякой надежды, а Мура окажется на работе и увидит его в окно и выйдет. В голове смешались её слова и цвета её одежды: голубой с цветочками, и белые кружева, и серый с тёмнокрасным ремешком, и берет. Он видел её, как в переливающемся воздухе, а сейчас она и вовсе исчезла, хотя была рядом.
За всем этим он совершенно забыл о том, что его волновало ещё позавчера: метка и Кэндзи с Сониной сестрой на набережной, ситуация с мартыновской брошюрой и неожиданной её находкой Тельновым и Лапищев, который от него чего-то ждёт.
Мура появилась из-за спины, бросила скомканную подстилку и сказала:
— А вы и правда не подсматривали!
Сашик поднял на неё глаза.
— Возьмите подстилку, развесьте её, как я, на кустах и переоденьтесь. Я тоже подсматривать не буду.
Он поднялся, и Мура тут же хрюкнула в кулачок, глядя на него сзади. Сашик оглянулся сначала на неё, потом на себя и увидел, что его светлые брюки промокли на песке, и, наверное, сейчас он выглядит как какой-нибудь павиан на негативной карточке, весь светлый, а зад тёмный; он взял подстилку и поплёлся наверх, к кустам.
Кусты заканчивались на уровне его груди, он развесил подстилку и сразу пожалел о том, что хотя бы один раз не оглянулся, когда она переодевалась, а вместо этого сидел на мокром песке и о чём-то думал, непонятно о чём.
Сейчас Мура была перед ним всего лишь в нескольких шагах, она сидела подетски на корточках и веткой чертила что-то на песке. На ней был антрацитовочёрный купальный костюм с белым пояском и открытой спиной, солнце уже заходило, и спина казалась золотистой.
— А вы купайтесь, я сейчас приду, — крикнул из-за кустов Сашик.
Мура встала и забросила ветку в воду.
— А вы переодевайтесь, я никуда не тороплюсь!
Подстилка была тонкая, и Мура сложила её вчетверо. Свободного места оказалось мало, и они сидели близко, почти вплотную, иногда касаясь друг друга то локтем, то плечом.
На левом берегу жара уже сошла, стало прохладно, а когда пролетал ветерок, даже зябко, тогда Мура дотрагивалась до Сашиного плеча, и им обоим становилось тепло. Он попытался накинуть на неё свою рубашку, но она отказалась.
Они молчали и глядели на воду в мягком свете заходящего справа над городом солнца; из-за деревьев и разной высоты домов город представлялся как неровный забор; стоял притихший и придавленный дневной жарой, а река всё отражала в тихой, будто остановившейся глянцевой воде.
— Я пойду искупаюсь…
«Уже прохладно!» — мелькнуло в голове у Сашика.
— …а вы стерегите лодку и вещи. Вы же знаете, кругом хунхузы! — Она обернулась и помахала рукой.
Мура медленно шла по мелководью, иногда она наклонялась, зачерпывала воду рукой и плескала на плечи, один раз обеими руками плеснула на грудь. Солнце собиралось заходить, и её фигура становилась контрастной на фоне светлой воды; когда вода достигла бедер, она присела, потом обернулась и крикнула:
— Как парное молоко! — и поплыла, над водой виднелись только её плечи и роскошные волосы.
Сашик сидел, и ему казалось, что он мог так сидеть вечно. Мура отплыла уже далеко, но течение между берегом и отмелями было совсем слабое, и её не относило.
Вдруг Сашик услышал сзади лёгкое шуршание, он хотел оглянуться, но не успел, потому что чья-то ладонь из-за спины плотно зажала ему рот, на него навалились, захватили руки и ноги и поволокли наверх, к кустам. Он попытался брыкнуться, но другая рука тоже из-за спины перехватила его локтем под горло, и стало нечем дышать.
От кустов, где он только что переодевался, его пронесли бегом метров пятнадцать и плюхнули на колючую траву, и он оказался перед сидевшим на корточках китайцем, который в знак молчания прижимал палец к губам.
— А то твой девусыка… — Он провёл ребром ладони себе по горлу. — Твоя кто еси? Фамилия говори, — тихо сказал китаец непонятного возраста, одетый в светлый полосатый костюм и стильную бабочку. Под стильной соломенной шляпой Сашик разглядел идеальную набриолиненную прическу с косым пробором. Остальные стояли у Сашика за спиной, и он их не видел.
— Фамилия говори! — с нажимом, но так же тихо промолвил китаец.
— Адельберг!
— Адельберга?
Сашик кивнул.
— Твоя папа Александра Петровэйци Адельберга?
— Да! А…
— Твоя не спрасывай! Моя говори! Твоя хоросо, — я знай твоя папа! Хоросы целовек. Я твоя бери не буду и выкупа бери не буду! Папа сказы, сто моя Антошка еси, он помни!
Китаец, назвавшийся Антошкой, вынул из внутреннего кармана пиджака небольшую записную книжку, вырвал листок, достал вечное перо и написал прямо на коленях несколько слов.
— Твоя не цитай! Правда обессяй! Твоя папе передавай и забывай всё! И не посматривай! — И он снова провёл рукой себе по горлу, потом что-то цыкнул тем, кто был у Сашика за спиной, те его скрутили, как несколько минут назад, за секунду протащили обратно через кусты, аккуратно посадили на подстилку, и Сашик только услышал их удаляющееся шуршание по песку.
Он снова сидел на подстилке, всё произошло так стремительно, как будто и не происходило вовсе, он сидел с ясной головой и только посматривал туда, где была Мура. Она ещё плыла от берега, потом повернулась, высоко помахала ему рукой и поплыла обратно.
Он продолжал сидеть в той же позе, на той же подстилке, немного саднило передавленное горло, и в руке ощущалась бумажка, записка, врученная ему таким неожиданным способом. В том, что это был китаец, Сашик не сомневался, потому что китайцев, говоривших по-русски, ни с кем перепутать нельзя. Он их слышал всю свою жизнь: так в Харбине и по всей КВЖД говорили рикши, разносчики и торговцы, так говорил бой Ли в его доме и повар Чжао. Так же, «твоямоя», говорил и этот, который так странно назвался Антошкой.
Надо было спрятать бумажку, Сашику очень хотелось её раскрыть и посмотреть, но он подумал, что вдруг китайцы за ним ещё наблюдают. Он глянул на воду, Мура уже выходила; она только что говорила про хунхузов, и они тут же появились и исчезли.
Она бежала по песку, после тёплой воды ей стало зябко, она села рядом с Сашиком, обхватила колени руками и сказала сквозь зубы, не разжимая холодных губ:
— Теперь ваша рубашка пригодилась бы как раз.
Сашик схватил рубашку и накрыл ей спину.
Они сидели молча. Через секунду Мура начала мелко выстукивать зубками, но через минуту уже согрелась.
Для Сашика эта минута оказалась очень кстати. Рассказать о том, что только что произошло, не было никакой возможности, без того, чтобы не прослыть сумасшедшим — он попался, как простак, и не надо было грести на этот берег.
Сашик запрятал мысли про Антошку как можно глубже, тем более что записка этого странного китайца в полосатом костюме и бабочке в ближайшее время должна будет сама по себе что-то прояснить. Но это потом.
— А почему мы поплыли сюда? — спросил он.
— Не люблю, когда много народу и, чтобы переодеться, надо стоять в очереди и заходить в общую раздевалку. И вообще, люблю быть одна.
Солнце подплывало к горизонту, небо синело, а город на другом берегу светлел, и река текла такая светлая и стеклянная.
— Вы меня проводите?
— Конечно!
Обсохнув, Мура столкнула Сашика с подстилки, сбросила на песок его промокшую рубашку, крикнула «Не подсматривайте!», и не успел он её как-то предостеречь, как она убежала наверх, за кусты.
Через несколько минут она спустилась, одетая, только босая, выжала купальник и бросила на корму.
— Высохнуть не успеет, но хоть немножко. Вы только не очень торопитесь, вам же завтра не к восьми?
Сашик запрыгал на одной ноге, не успев продеть другую в брючину.
— Не удивляйтесь, я ведь работаю на телефонной станции.
«А Лапищев не дурак!» — подумал Сашик.
Она снова сидела на корме, склонив колени немного набок, и держала пальцы обеих рук в воде, и от них лучами расходились волны, как от плавников маленьких рыб.
Сашик грёб молча, он уже понял, что сейчас от него ничего не требуется, ни стихов, ни умных речей. Наверное, Муре хотелось, чтобы рядом с нею просто кто-то был.
— А всё-таки, Сашик, могу я вам задать вопрос?
Он кивнул.
— Откуда вы про меня узнали?
Отвечать надо было быстро и не задумываясь. Сашику это было бы легко, если рассказать правду, хотя и не всю. Зимой, когда Лапищев поставил задачу познакомиться с Мурой, он дал вырезку из газеты «Заря», из новогоднего номера. Там была короткая заметка про девушек-телефонисток с городской станции. Девушки были очень ласково и любовно описаны, и в конце упоминалась Мура, про которую было сказано, что «в последнее время она ходит грустная». Сашик сохранил эту вырезку, а потом в газетных залежах Кузьмы Ильича нашёл нужный номер и сейчас рассказал Муре об этом.
— И вы полгода ходили меня поджидать?
Это был трудный вопрос, надо было сказать чтото интригующее, но ничего в голову не приходило, не объяснять же, что полгода под дверями станции он никого не поджидал, потому что «был занят». Надо было что-нибудь соврать, но он не успел.
— Всё понятно, вы были заняты работой, а все полгода до позавчера на дворе стояли трескучие морозы, а у вас нету зимнего пальто.
Мура сделала вид, что капризничает, и даже отвернулась, потом брызнула на него водой и засмеялась. Сашик чувствовал себя странно, всё время, пока они общались, он хотел что-то сказать или рассказать, чем-то поделиться, но она всегда его опережала, вот и сейчас:
— А знаете, почему я тогда была грустная? — Спросила Мура и тут же стрельнула глазами: — А у вас есть девушка?
Она с ним играла, как с котёнком, а не наоборот, и в этом было что-то притягательное. Сашик не успел ничего ответить, но в голове снова возник Лапищев с его «свободен в личном плане».
— Всё понятно, вы сейчас скажете, что у вас нет девушки!
Весло в его правой руке неловко скользнуло по воде, и брызги плеснулись Муре на платье. Она стряхнула с подола свернувшиеся на материи водяные шарики и серьёзно посмотрела на Александра:
— Александр! Я вам не давала повода!
Сашику опять было нечего сказать, кроме как: «Извините! Я случайно! Я не хотел!»
— Знаю, знаю! Вы случайно, и вы не хотели. Ладно, на этот раз я вас прощаю. Смотрите, какая река красивая.
Он оторвал от неё взгляд и посмотрел на реку, город был у него за спиной. Он перегребал стремнину, не было ни ветерка, и вода была такая гладкая, как полированный английский шоколад. Над кромкой кустов и редких деревьев на левом берегу, откуда они недавно отчалили, на синем закатном небе неподвижно висели кусочками щиплёной ваты подсвеченные розовые облака.
Солнце заходило за горизонт и светило снизу.
«Шоколад, синий плащ небес и розовая пастила!»
— Вам нравится?
— Да!
— Ну вот, наконец-то вы чтото сказали.
Она вытащила руки из воды, стряхнула с кончиков пальцев капли и вынула из сумочки носовой платок.
— У нас работает одна девушка, молодая женщина, Лиза. Про неё в статье почему-то не написали. Она старше нас и несколько лет назад была знакома с одним нашим поэтом, русским. Его звали Георгий…
Сашик уже понял, о ком она хотела сказать.
— Гранин! Тот, который вместе с Сергеем Сергиным застрелился в гостинице!
— А вы знаете?
Тут Сашику было что ответить.
— Об этом знал весь Харбин, а мне об этом рассказывал Константин Родзаевский.
Мура вскинула на него серьёзные глаза:
— Вы знакомы с Константином?
— Был!
— Хм! — Мура надолго замолчала.
Сашик тоже молчал, но через несколько минут спросил:
— Вы с ним тоже знакомы?
Мура посмотрела на воду, чиркнула по ней пальцами и спокойно ответила:
— Была! — И добавила, как будто подвела итог: — Не люблю истеричек, особенно мужчин!
Сашик уже подгребал к берегу, оставалось ещё несколько десятков метров.
— Саша, если вы не устали, давайте ещё покатаемся!
Предложение было кстати, Сашику не хотелось домой, он забрал ещё немного к берегу и по спокойной воде стал медленно грести против течения.
— Так вот! — сказала Мурочка, и её лицо осветила улыбка. — Лиза была знакома с Георгием Граниным. Он писал стихи и давал ей переписывать — у неё каллиграфический почерк; а зимой этой, прошедшей, она мне дала что-то прочитать из альбома. Хотите, я вам прочитаю то, что мне понравилось?
— Конечно! — Сашик стал грести медленнее.
— Стихотворение называется «Дантон». Вы послушаете, а потом скажете, на кого это похоже, ладно?
Сашик кивнул.
— Ну тогда слушайте.
Мура выпрямила спину и долго не знала, куда деть руки, потом сложила под грудью, глубоко вздохнула и:
Жизнь швырять
В сумасшедшем азарте.
Гильотинным заревом
Заливать крыши
Раздираемого на тысячи партий
Революционного Парижа.
Воскрешать легенды
О диких гуннах.
Создавать свои
Вековые легенды.
Потрясать
Оборванцев
На старых трибунах.
Потрясать
Меднолобых
Членов Конвента.
Напоминать циклопических великанов.
Возвышать на бульварах
Заросшее темя
И
Однажды
Разом
Сорваться,
Канув
Прямо в какуюто
Тихую темень.
Прямо туда,
Где мечтают пяльцы,
Где думают предки на старых картонах.
Где будут холёные,
Нежные
Пальцы
Распутывать космы
Бродяги Дантона.
И думать:
Ничего без тебя
Не стронется.
Никто такого рыка
Толпе
Не сможет дать.
Потому что —
Раз Дантон
Идёт к любовнице,
Революция может
Подождать.
И однажды,
Проснувшись,
Увидеть,
Что серо
Парижское утро
И не на что
Больше надеяться.
Потому что
В дверях
С приказом Робеспьера
Стоят
Национальные гвардейцы.
И однажды
Взглянуть
На знакомую площадь
С загудевшим
И сразу
Затихнувшим шумом,
И подумать, что
Жизнь —
Это, в сущности,
Проще, чем об этом принято думать,
И,
Увидевши смерть
Неприкрашенной,
Голой,
Бросить глоткой
В века
Несравненно простое:
— Робеспьер,
Покажи народу
Мою голову.
Клянусь!
Она!
Этого!
Стоит!
Сашик почти перестал грести, и лодку сносило течением, Мура, громко закончив последние слова, сидела молча и смотрела на него.
«Маяковский! Понятно — ритм, шаг, пафос! Революция! А может, даже Блок — «Двенадцать». Тоже очень похоже!» Сашик снова взялся за вёсла и тихо произнёс:
— Ветер, ветер!..
Мура подхватила:
— Белый снег! На ногах не стоит человек! Сашик, вы умница! Это вам не «лиловые негры». — Она засмеялась и последние слова про негров произнесла елейным голосом, картавя и подражая Вертинскому. — Ну ведь никакого сравнения! Ведь правда?
Ответить было нечего, это действительно была правда, как их можно было сравнивать — Маяковского и Вертинского, они такие разные, хотя и у Блока было…
Сашик сложил вёсла, положил локти на колени и тихо почти пропел:
Признак истинного чуда
В час полночной темноты —
Мглистый мрак и камней груда,
В них горишь алмазом ты.
А сама — за мглой речною
Направляешь горный бег,
Ты, лазурью золотою
Просиявшая навек!
Мура слушала, потом тряхнула локонами и упрямо сказала:
— А про революцию лучше! И Гранин, и Маяковский, и Блок — «Двенадцать»!
Потом она разгладила платье, обхватила руками колени и легла на них подбородком.
— Жалко, что всё это было без нас и мы сейчас не там! А вообщето нам пора. Причаливайте. И скажите этому противному лодочнику всё, что вы о нём думаете.
На набережной было пусто, они миновали её быстро а впереди шли две русские девушки в том же направлении, что и Сашик с Мурой, но намного медленнее, и они их быстро догнали. Одна девушка была полненькая и одетая очень просто, а другая… Сашик даже не разглядел, как была одета другая, его поразила её точеная фигура и огненно-рыжая коса ниже талии. Он постарался скрыть от Муры свой взгляд на эту девушку, и Мура вроде ничего не заметила. Только, когда они уже прощались, Мура вдруг сказала:
— Сашик, а у вас нескромный взгляд, — немного помолчала и добавила: — Хотела бы я посмотреть на мир и на себя вашими глазами.
Он проводил её до маленького домика в Мацзягоу, ни о чём не договариваясь, она только сказала, что он знает, где её найти.
Когда он вернулся домой, все уже сидели за столом и заканчивали пить чай. Почему-то он подумал, что не стоит говорить отцу про записку китайца Антошки при всех, он дождался, когда Тельнов ушёл к себе в комнату, а мама начала помогать бою убирать посуду, и положил перед отцом сложенный листок. Александр Петрович удивлённо глянул, надел очки и развернул записку. Сашик разобрал перевёрнутые слова: «Булоцная Аспецяна, Китайская. В 7 п. п. Антошка. Завтра».
— Ты читал? — спросил Александр Петрович.
Врать не было смысла.
— Только то, что смог разобрать сейчас, кверху ногами.
— Хорошо! Не говори никому!
После ужина Сашик вышел в сад и уселся под яблоней. Земля дышала теплом, жёсткая, подсохшая на жаре трава показалась ему шёлковой. В голове перемешались революция, Дантон, колени Муры и запах её духов от красной беретки, его взгляд на ту рыжеволосую девушку, который от неё всё же не ускользнул.
«Зачем она Лапищеву? Мура!»
Он уже понимал, зачем Лапищеву нужна девушка с городской телефонной станции, подсказку дала сама Мура, когда обронила фразу о том, что она знает, что завтра ему не к восьми.
«Они могут слушать все разговоры, поэтому она знает, что мне завтра не к восьми. Спасибо Корнеичу, что позвонил и сказал, что завтра можно прийти в девять, а телефонный справочник у них, конечно, есть».
Сашик уже понял, что всё, что он сегодня узнал о Муре, а особенно о том, что она говорила о революции, её настроения, очень на руку Лапищеву. Именно такой человек им нужен, и именно на телефонной станции.
«И что же? Я ему всё расскажу, а потом он попросит меня познакомить её с кемто из своих людей, и я её больше не увижу?»
Эта мысль Сашику не понравилась. Он мысленно снова увидел Муру на берегу, только он как будто бы всё же обернулся, когда она переодевалась. Нет, он не обернулся — из-за накрытых подстилкой кустов всё равно было ничего не разобрать. Он увидел её с того места, где сидел с китайцем Антошкой. Он увидел её со спины, как она скрещёнными руками, чуть подогнув колени, подхватила край платья и…
— Сашик, не помешаю? ⸺ Рядом стоял папа. — Расскажи-ка…
Папа держал тонко скрученную бумажку и Сашик догадался, что это была записка китайца.
Сашик рассказал.
Отец долго молчал и курил, потом сказал:
— Постарайся об этом забыть. Когда-нибудь я тебе всё расскажу.
Когда он уходил, Сашик смотрел ему в спину и уже понимал, что с этого дня в жизни его семьи что-то должно перемениться.
«Да! А завтра понедельник, и надо ставить метку!»
Глава 9
Александр Петрович достал из портфеля небольшую китайскую лаковую коробочку и поставил рядом с чернильным прибором и семейной фотографией.
«Вот и весь переезд!»
Зазвонил телефон, он снял трубку.
— Да, господин полковник! Конечно! Я уже приступил! Спасибо, хорошо, ваши добрые пожелания будут нелишними! — сказал Адельберг, положил трубку и перевернул листок календаря. «Вот так! Вот и кончилась твоя свобода! — Он потёр виски и откинулся на спинку стула. — Однако и выбор оказался невелик, тут уж в воронку не заползёшь и голову в кустах не спрячешь! И сделано всё — вовсе даже не хитро́!»
Два часа назад закончилась его работа в Беженском комитете.
Он встал, достал папиросу, переставил со стола на подоконник пепельницу и, глядя через окно на улицу, закурил. «Не хитро́, не хитро́! Однако эффективно!»
Через папиросный дым он смотрел, как под окном второго этажа идут люди с портфелями и сумками, кто-то с авоськой с торчащими стрелками зелёные лука и тупым конусом китайского салата; молодая женщина по противоположной стороне вела за руку мальчика. Александр Петрович не слышал, но видел, что мальчик упирается, виснет на маминой руке, капризничает и плачет. Женщина остановилась, присела и стала ему чтото говорить. Мальчик стоял перед ней, слушал и размазывал кулаками слёзы; женщина достала платочек, промокнула его слёзы и поцеловала мальчика в щёку. Она была в лёгком, воздушном летнем платье, а мальчик в матроске и лакированных чёрных ботиночках.
«Похож на Сашика!»
Три дня назад, в прошлую пятницу вечером, ему домой позвонил полковник Асакуса и предложил встретиться; говорил коротко и закончил так:
— …Так что, Александр Петрович, в понедельник, 18 июля, к девяти часам утра я буду ждать вас в своём кабинете.
Сегодня утром, когда он уже собрался идти на Больничную и Анна увидела, как он одет, она запротестовала. До встречи с Асакусой оставалось не больше тридцати минут, она достала новый летний бежевый костюм в тонкую синюю полоску, белую рубашку с мягким отложным воротничком, синее шёлковое кашне и такой же платок; он переоделся, она на парижский манер повязала ему кашне и последним точным движением воткнула в нагрудный карман пиджака платок. Всё было ярко и даже весело и замечательно дополнилось белыми лаковыми туфлями и белой итальянской шляпой «Барсолино». Александр Петрович посмотрел на себя в зеркало, Анна стояла рядом, и они отражались вместе, и он удивился.
— Пусть не думают, — ответила она на его взгляд, ⸺ что для тебя всё это важно.
Он рассказал ей о своих встречах с Асакусой и разговорах с ним, сначала Анна встревожилась, а потом подумала и сказала:
— Без Сашика мы всё равно никуда не уедем, а раз он не хочет, — это даже на руку, что ты будешь работать у них, — будем больше знать.
Александр Петрович был обрадован такой её прозорливостью, он думал так же.
Он вышел на улицу в утреннюю прохладу, но город уже наливался июльским солнцем, и чувствовалось, что пройдёт несколько часов и станет жарко. Александр Петрович с благодарностью к жене окинул взглядом костюм и подумал, что это даже хорошо, что он одет так вызывающе ярко и свободно.
На секунду, как обычно, он остановился на углу Разъезжей и Большого проспекта, надо было решать — обогнуть круглую Соборную площадь справа или обойти слева.
Он задумался.
Если идти по левой стороне, то его путь пройдёт мимо Московских торговых рядов, и на противоположной стороне через площадь будет японская гостиница «Нью Харбин», а посередине, — в центре — Свято-Николаевский собор. Если он пойдет по правой стороне, то тогда пройдёт под гостиницей «Нью Харбин», а собор окажется слева — между ним и Московскими торговыми рядами. Что так, что эдак, что по расстоянию, что по времени — это было одинаково, и он решил, что пойдёт мимо Московских торговых рядов.
Александр Петрович перешёл на противоположную сторону и посмотрел на оставшуюся справа серую коробку пятиэтажного «Нью Харбина». Вид этого бетонного здания всегда вызывал в нём остановку дыхания и сильное раздражение, однако сейчас ему это было на руку — он знал, зачем его вызвал полковник Асакуса.
Несколько лет тому назад он ездил с Николаем Аполлоновичем Байковым в Токио. Город отстраивался после землетрясения стёршего в 1923 году японскую столицу с лица земли. Его поразил стиль строившихся новых домов, они были, как гостиница «Нью Харбин», серо-бетонные, большие, тяжёлые, с вычурной отделкой под европейскую «красоту». Байков после того ужасного землетрясения уже там был и называл этот стиль имперским. Для сравнения он повёз Александра Петровича к Императорскому дворцу. Сравнение оказалось интересным. Перед дворцом лежала зелёная, лёгкая, насыщенная свободным воздухом лужайка; через пруд или широкую речную запруду к сложенной из дикого камня крепостной стене был перекинут красивый каменный мост с резными каменными же перилами. На лужайке не часто росли небольшие, казавшиеся молодыми пушистые сосны. Байков на замечание Адельберга об их свежести и молодости сделал хитрое лицо и сказал, что японцы — волшебники по части растений и неизвестно на самом деле, сколько лет или десятилетий этим деревьям. За лужайкой, запрудой и высокой стеной возвышался дворец. Над стеной были видны его последние этажи под изящными, как драконьи хвосты изогнутыми, покрытыми красной черепицей крышами. Всё то, что было дворцом и его окружением, вполне обозначалось одним словом — изящество, совершенно не похожее на новый токийский стиль.
Александр Петрович вспомнил виденное в Токио, и ему на память тут же пришла ещё одна новая японская постройка, появившаяся не так давно на Пристани на углу Диагональной и Мостовой, — здание редакции японской газеты «Харбинское время», сухое, телескопическое, вытянутое вверх и подчеркнутое вертикальными ребрами пилястров. От этого воспоминания у него на секунду снова остановилось дыхание — оба построенных японцами здания никак не вписывались в тонкую и ювелирноизящную архитектуру харбинского русского модерна. Было очевидно, что японское в Харбине не вписывается, и он был уверен, что не вписывается японское всё — вот сейчас, например, он идёт к полковнику японской разведки Асакусе и знает, что Асакуса будет вербовать его — полковника русской разведки.
Он шёл неспешным шагом человека не слишком занятого делами. На нём был яркий, весёлый костюм с ярким синим кашне и таким же платком в нагрудном кармане. Несколько раз он замечал, что на него смотрят спешащие на работу люди.
В этот солнечный день он шёл на трудную встречу и с благодарностью вспоминал Анну, так точно всё угадавшую. С раздражением он глянул на тяжёлую серую коробку «Нью Харбина» и понял — он идёт к Асакусе в правильном настроении.
Он пересёк Вокзальный проспект и подошёл к ограде особняка Скидельского. Это был дом, который до того как японцы заняли его под миссию, они с Анной очень любили.
На улице с не слишком добрым названием Больничная стояли два особняка — один Скидельского и рядом Ковальского. Они были разделены оградой и внутри росли сады. Слева от ограды светлый Скидельский и справа — серый в лёгкую синеву — Ковальский. Адельберги были знакомы с хозяевами, и теми и другими, бывали у них и, подходя, каждый раз останавливались на несколько минут полюбоваться особняками.
«Жемчужины!» — повторил про себя Александр Петрович слово, которое единственное произносила Анна.
Совсем недалеко, на противоположной стороне Большого проспекта, стояла ещё одна «жемчужина» — дом инженера Джибелло-Сокко, и, если бы в Харбине были построены всего лишь эти три особняка, можно было бы считать, что Харбин как город состоялся. Но были ещё! Гостиница «Модерн» на Китайской, особняк Остроумова рядом с Соборной площадью, дом Мацуу́ры на той же Китайской, оба Чуриных: на Пристани и в Новом городе. Даже Бюро по делам российских эмигрантов японские власти умудрились учредить в здании с такими красивыми окнами и плавной линией рококо по фасаду, что можно было подумать, что они в этом чтото понимали.
«Однако здесь я, наверное, несправедлив, — улыбнулся Александр Петрович, остановившись в нескольких метрах от ворот особняка Скидельского и вспомнив плавные линии ярусов и крыш Императорского дворца в Токио. — Сейчас они завоеватели и поэтому — грубые, но ведь были и у них другие времена!»
Японский часовой пропустил Адельберга; дежурный по миссии, сидевший в нелепой встроенной деревянной коморке, старый хорунжий, которого Адельберг помнил ещё с каких-то времен, тоже ничего не спросил, сначала кивнул, потом приостановил жестом и позвонил по телефону. Через секунду он положил трубку и спросил, знает ли «их высокоблагородие», куда «им» идти. Александр Петрович отрицательно покачал головой, дежурный выскочил из каморки и как сидел на стуле, не разгибая старой спины, так и повёл Адельберга по красивой центральной лестнице на второй этаж. На площадке, где лестница разделялась на два марша, Александр Петрович дотронулся до поясницы хорунжего, и на его немой вопрос кивком спросил — направо? Дежурный понимающе улыбнулся и кивнул — направо.
Когда-то у входа не было деревянной каморки; рядом с лестницей стояли двое ливрейных; они ни о чём не спрашивали, забирали пальто, шляпы, трости и перчатки и кланялись. Они знали в лицо всех. Всего несколько лет назад — Адельберг это помнил — по этой же лестнице степенно поднимались дамы, одной рукой они скользили по буковым перилам, другой — придерживали край платья.
По лестнице мимо, мелко семеня, наверное торопясь с дежурства, соскользнули двое молодых японских офицера, один на ходу натягивал перчатки, другой придерживал эфес сабли, оба поклонились. Александр Петрович поклонился в ответ.
В нише стояла мраморная Наяда; разведёнными руками она вежливо делила лестницу на два марша наверх.
«Каморку дежурного влепили, а Наяду не убрали, и то хорошо!»
— Александр Петрович, вам сюда!
Адельберг поднял голову и увидел Асакусу, который склонился к нему с верхней балюстрады.
Кабинет, занятый теперь новым хозяином полковником Асакусой, почти не изменился: слева высились под самый потолок книжные стеллажи, в пространстве между ними на месте висевшей прежде картины сейчас было чтото, занавешенное шёлковой занавеской. «Верно, планшет с картой!» — подумал Адельберг.
У дальней стены справа стоял большой письменный стол, а в ближнем под окном — столик с двумя креслами.
— Куда изволите? — спросил Асакуса и в полупоклоне, как Наяда, развёл руками.
Адельберг повторил жест хозяина:
— Куда прикажете!
— Тогда к самовару! — заключил Асакуса и пригласил гостя в кресла. — Сельтерской, или «сапожок», или, может быть, кофе?
— «Сапожок»? Что это?
— Чай, Александр Петрович! Сейчас нам принесут настоящий самовар, раздутый сапожком, на щепочках! А… — Асакуса замялся. — Я смотрю, у вас сегодня настроение прямо-таки праздничное! Варенье? Жимолость?
«Жимолость в мундире!» — глядя на Асакусу, откуда-то вспомнилось Адельбергу.
Асакуса позвонил по телефону, отдал распоряжение и вернулся к гостю:
— Большим временем не располагаю, поэтому, если вы не против, — сразу к делу. Не напомните, Александр Петрович, чем мы закончили нашу последнюю беседу?
— Признаться, я уже не очень хорошо помню! — слукавил Адельберг.
— Ну что ж! А я помню хорошо — мы говорили с вами о вашей молодежи, вспомнили? А закончили янычарами!
— Да, кажется, так! — согласился Адельберг.
— Так вот — о янычарах! Ваш сын слегка провинился перед маньчжурскими властями, хотя… если сказать правильно — перед нашими, японскими властями.
Адельберг удивлённо поднял брови.
— Не удивляйтесь, вина его невелика, но достаточна, чтобы посадить в тюрьму за антияпонские высказывания. — Он снова встал и, прихрамывая, подошёл к рабочему столу. В это время в кабинет постучали, он пригласил войти, и с подносом в руках, на котором стоял миниатюрный кипящий самовар и вазочка с вареньем, вошёл дежурный офицер. Асакуса кивком указал офицеру, куда поставить поднос, и тот вышел.
Асакуса прихватил со стола тонкую папку, сел в кресло и показал лицевую сторону гостю. На папке Адельберг среди иероглифов разобрал «Фон Адельберг А.А.» и в скобках — «младший».
— А что? Есть и на «старшего»? — спросил он.
— Конечно! На всех русских эмигрантов имеются такие досье, они, как вам наверняка известно, составляются сотрудниками БРЭМ. Это же не секрет!
— Тогда позвольте мне спросить, в чём заключается вина моего сына?
— Вы знаете, Александр Петрович, это на самом деле никакого значения не имеет, однако при одном условии!
— Каком?
— Если мы с вами договоримся!
— О чём?
— Не будем торопиться! Давайте сначала отпробуем этого замечательного варенья из жимолости, я слышал, что в вашей семье оно одно из самых любимых, не так ли?
— Вы правы, жена действительно его очень любит и нас к нему приучила, с кислинкой и не очень приторное, однако — чай чаем, но всё же?
— «Всё же»? Да всё просто — нам удалось скомпрометировать вашего сына при свидетелях!
— Зачем?
— Чтобы вы были посговорчивее!
— Разве я вам в чём-нибудь отказал?
— Пока нет, но я вам и предложения прямого пока не делал.
— Так делайте, вы же меня за этим позвали?
— Позвал! Хорошо, Александр Петрович! Я делаю вам предложение возглавить специальный отдел агентурных разработок Бюро по делам русских эмигрантов.
— БРЭМ?
— Да, БРЭМ!
— 3-й?
— Видите, вы и сами всё знаете!
— А разве его не возглавляет Михаил Матковский?
— Возглавляет, однако он его возглавляет официально, и официально этот отдел никакими разработками не занимается, вы же понимаете! Официально там только учётные дела на всех живущих в Маньчжурии эмигрантов из России!
— Понимаю! Это означает, что я буду в подчинении у Матковского?
— Совсем наоборот! Мы вас скроем, спрячем за Матковским, на самом деле — он будет в подчинении у вас!
— Ну что ж, схема понятна…
— Да, ничего нового, нам нужен человек более опытный, чем все, кто сейчас там работает, кстати, вам же будет подчиняться и Родзаевский, я вас с ними со всеми позже познакомлю.
— Нет нужды, я их обоих знаю, хотя и не коротко.
— Да, я помню наш разговор в Яхт-клубе…
— Вы тогда при мне здорово отделали этого молодого человека, это не помешает нам в работе? Он, насколько я помню его реакцию, человек нервный…
— Ему некуда деваться, а, кстати, вы даже не спросили, как мы скомпрометировали вашего сына!
— Я спросил о его вине! Но, думаю, уже нет нужды, господин полковник! Если вы солгали, то я об этом не узнаю, а если нет…
— Нет, мы не солгали, ваш сын действительно очень неосторожно выразился при одном из наших офицеров о нашей политике на Дальнем Востоке… Но я заметил, что в последнее время он стал вести себя намного осторожнее…
— Взрослеет, да и, наверное, понимает, в каком окружении мы тут живём!
— Ну что ж, как отец, вы, конечно, правы! Однако и вы сейчас допустили оплошность…
— Ну, вам же меня сейчас не надо компрометировать?
— Нет, конечно, если мы договорились!
Адельберг немного помолчал, качнул белой лакированной туфлей и ответил:
— Будем считать, что — да! А кстати, наш разговор в Яхт-клубе! Вы тогда с Родзаевским готовили к заброске в СССР отряд! Получилось?
Асакуса поставил на столик стакан и задумался, потом встал, подошёл к стене между книжными стеллажами и отдёрнул занавеску, под занавеской действительно был планшет с картой Маньчжурии. Адельберг наблюдал за его действиями. Асакуса немного постоял, потом задёрнул занавеску и сел на место.
— Помните мой разговор с Родзаевским?
— Думаю, что помню!
— Я ещё тогда сказал, что от его работы мало толку…
— Да!
— Так и оказалось: пока отряд добирался к месту высадки на советский берег — половина разбежалась, а другая половина была уничтожена советскими пограничниками, в Харбин вернулись всего несколько человек. Вас это интересовало?
— Наверное, да!
— Операция была очень неудачная, однако сейчас ситуация совсем другая, но детали мы с вами обсудим позже!
После разговора с Асакусой Адельберг возвращался домой.
Он вышел из миссии на Больничную, по Николаевскому переулку дошёл до Большого проспекта и на секунду остановился напротив особняка инженера Петра Ивановича Джибелло-Сокко.
Вдруг он услышал «Здравствуйте!», оглянулся и увидел перед собой Сонечку Ларсен, и от неожиданности задал ей нелепый вопрос:
— Здравствуйте, Сонечка, а что вы здесь делаете так рано?
На самом деле было уже совсем не рано, они с Асакусой проговорили почти три часа, и Соня немного смутилась:
— Хотела забежать в магазин и тут… на репетицию… недалеко…
— А почему к нам давно не заходите?
Соня смутилась ещё больше и замялась; Александр Петрович увидел это и понял, что, наверное, сказал что-то не то. «Жаль, нет Анны, она быстро нашла бы выход из положения!» — подумал он и сказал:
— Вы заходите, вы же знаете, как мы вас любим!
Он увидел, что Соня хотела что-то ответить, но замялась, поблагодарила и попросила передать всем привет. Александр Петрович не стал её задерживать и раскланялся.
Через секунду Соня затерялась среди прохожих, он повернулся к особняку и подумал: «Она была смущена и даже побежала в ту сторону откуда пришла! Неужели я сказал что-то не то? Надо поговорить с Анной, она наверняка всё знает. Действительно, этой красивой девушки уже давно у нас не видно; где-то несколько недель назад, что ли, она заходила, я же помню, они все трое с дедом сидели в саду… или Сашик что-то не так… если так, то — нехорошо!»
Он посмотрел на особняк, потом пересёк Большой проспект и пошёл в сторону гостиницы «Нью Харбин», миновал, дошёл до Разъезжей, здесь у него был выбор — идти домой, где волновалась и ждала Анна, или дойти до отделения БРЭМ, располагавшегося чуть дальше, на углу следующей параллельной Разъезжей — Таможенной улицы. Он хотел посмотреть на своё новое рабочее место, однако по дороге отвлёкся, сначала на красивый особняк, а потом на разговор с Соней…
Александр Петрович догадывался, знал, зачем его звал полковник Асакуса. Он давно уже ждал этого разговора — две прежние беседы: в Яхт-клубе три года тому назад и здесь, в «Нью Харбине», этой зимой в феврале или январе — заканчивались так же неожиданно, как и назначались; однако оба раза Асакуса успевал довольно прозрачно высказать, что ему было нужно. Александр Петрович лукавил и притворялся, что не понимает, но было очевидно, что дела с организацией разведывательной работы против СССР были не так хороши, как хотелось бы японцам. Наверное, они действительно не нашли прочной опоры у русских эмигрантов. Летом 1936 года город обеспокоился, когда после ходки «туда» возвратились Маслаков и Акулов — руководители злополучного отряда, отправленного разведывать и громить советский прикордон севернее китайского Мохе́. Половина отряда разбежалась по дороге, а от второй половины уцелели только они. Потом, правда, в Харбин приплелись ещё несколько «отрядников», которые и рассказали, как всё было, конечно по секрету, но где же тут утаить! Японцы их выловили, и те исчезли. Однако подробности их рассказов долго мутили умы харбинцев: отряд больше шестидесяти человек был посажен на мониторы, днём они шли вверх по Амуру и из соображений секретности причаливали только ночью, никому из отряда не позволялось выходить на палубу, и эта душегубка продолжалась несколько недель. Это было похоже на перевозку африканских рабов в трюмах английских или испанских кораблей.
Адельберг, который после той встречи в Яхт-клубе внимательно прислушивался ко всему, что касалось этой темы, понял, что задание отряд не выполнил. Это был серьёзный провал японской разведки, что сегодня и подтвердил Асакуса. Он, правда, постарался эту тему замять и в конце разговора обмолвился, что всё не так плохо, что «произошли события, которые позволяют надеяться на хорошие результаты в будущем». После этих слов Александру Петровичу стало скучно, он понял, что интрига разрешилась, поэтому по дороге домой пребывал в настроении несколько раздвоенном: с одной стороны, это правда, что спокойная жизнь его семьи закончилась, это тревожило и огорчало, хотя опятьтаки как сказать — над Сашиком всегда висела угроза; а с другой, — и тут спасибо Анне, что она его поняла, — жизнь своей семьи он берёт под контроль, и появившаяся определённость настраивала на оптимизм.
Александр Петрович отвернулся от окна, оглядел новый кабинет и снова сел за стол.
После разговора с Асакусой он пришёл домой, всё рассказал Анне и почувствовал, как утреннее эйфорическое настроение вперемежку со злобой на японцев ушло; он переоделся и с ощущением некоторого опустошения ушёл в Беженский комитет заканчивать дела; подшил бумаги и сдал в канцелярию, прощаться ни с кем не стал, он ведь никуда не уезжал и никому не ничего объяснил — придёт время, всё равно все всё узнают. Так часто бывало, что полковник такой-то или генерал такой-то вдруг оказывался сотрудником или даже руководителем БРЭМ. К этому привыкли. Он только забрал фотографию в бронзовой рамке, где они были сняты с Анной и маленьким Сашиком сразу после его возвращения в Харбин, и небольшую китайскую лаковую коробочку.
Александр Петрович открыл её, внутри лежала пуля, он её достал, поставил стоймя, глянул на стопки папок с документами, но до них не хотелось даже дотрагиваться. Он толкнул пулю, та упала и покатилась, он щёлкнул её по носу, и пуля закрутилась. Постепенно вращение замедлялось, он её подщёлкивал; пуля была длинная, лодкая, остроносая, за много лет обтёртая его пальцами до медного полированного блеска. Она вращалась, замедлялась, он её снова подщёлкивал, и вдруг ему стало казаться, что под ней не полированный красного дерева письменный стол, а серые сырые доски, похожие на дно лодки, и на этих досках вращается не блестящая пуля, а тусклая ручная граната без кольца…
Он прихлопнул пулю ладонью, потом положил в коробочку и накрыл крышкой; вздохнул и, чтобы отвлечься, оглядел стол. Он вздрогнул от внезапного телефонного звонка и снял трубку.
— Алло, Александр Петрович, беспокоит Матковский!
— Да, Михаил Алексеевич!
— Я сейчас уеду в подразделение отряда Асано в ближнее, в пригороде, до конца дня. Сказать чтобы вам принесли ещё досье? На какую букву?
— Да, понятно, но пока не надо, я ещё с «А» и «Б» не разобрался! Поезжайте, конечно!
— Хорошо, завтра утром увидимся!
Адельберг положил трубку.
«А уже — конец дня! Езжай, езжай! Главное, чтобы отряд Асано за это время никуда не делся!»
Он встал и с пепельницей снова пошёл к окну.
Большие часы с боем, стоявшие в его новом кабинете, ударили половину. Александр Петрович сверился со своим хронометром — действительно, было шесть часов тридцать минут пополудни. Он вернулся к столу, оглядел кабинет, собрал все папки без разбора на «А» и «Б», запер в несгораемом сейфе и вышел. Сегодня у него была ещё одна встреча.
До булочной Аспецяна он добрался на такси. Ещё было пять минут, Антошка никогда не опаздывал, но вместо него пришёл Толстый Чжан, одетый в хороший костюм, и их разговор на улице или в любом ближайшем приличном кафе не вызвал бы подозрений, даже если бы за Адельбергом ходила наружка Асакусы или Номуры. Толстый Чжан никогда не был конспиратором, поэтому предложил поговорить в кондитерской. Он сказал, что японская жандармерия «стала совсем дикий зверь» и что Антошка чуть ли не вчера уехал на юг, «где идёт настоясий война с японса», что оставшееся золото надо «харани», оно «исё пригадиса», но что Адельберг может им пользоваться. Из разговора было ясно, что он у Антошки в полном доверии, только зачем ему это доверие?
«Теперь мне все доверяют!» — грустно пошутил он про себя.
По дороге домой он почему-то вспомнил о встрече с Соней. «Удивительная девушка! Неужели Сашик морочит ей голову? Надо поговорить с Анной!»
Евгений Анташкевич. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Желающие приобрести дилогию "Судьба нелегала Т." и (или) сборник рассказов "Флотский Дзен" обращаться ok@balteco.spb.ru
======================================================
Дамы и Господа! Если публикация понравилась, не забудьте поставить автору лайк и написать комментарий. Он старался для вас, порадуйте его тоже. Если есть друг или знакомый, не забудьте ему отправить ссылку. Спасибо за внимание.
Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно!
======================================================