Предыдущую главу читайте здесь
Глава 1
Сашик огляделся — его коллеги по кабинету, четверо японцев и один русский, молча сидели за столами, и каждый занимался своим делом: кто писал, кто листал бумаги, кто щёлкал костяшками счёт. Никому ни до кого не было дела.
Коллеги-японцы работали как машины и обедали здесь же, на месте, принося с собой аккуратные деревянные коробочки с едой. Ровно в шесть вечера они снимали нарукавники, перекладывали бумаги в стопки, сдвигали ровно на углы столов, дружно поднимались и со словами «Саёнара, Саша-сан» и «Саёнара, Вася-сан» покидали кабинет.
Сашику нравилось смотреть на них, они напоминали ему детский сад, куда мама водила его с трёх лет. Там воспитатели говорили детям: «Ну-ка, детки, дружно встанем и скажем нашему повару спасибо!» Детишки разом вставали, шумно двигали маленькие стульчики и под взмах руки воспитательницы набирали в лёгкие воздух и громко говорили:
— Спасибо, Пелагея Петровна, за ваш вкусный обед!
Первые и последние слова у них начинались и заканчивались не всегда одновременно, но трудное «Пелагея Петровна» дети выкрикивали так старательно, что это звучало очень ясно и чётко, и даже «р» они чаще всего произносили правильно. Когда воспитатели это поняли, они превратили «Пелагею Петровну» в упражнение для тех, кто сильно картавил.
Сашик посмотрел по сторонам, все были заняты делом, японцы старательно корпели, а пожилой Василий Корнеевич, второй русский в их комнате, задумчиво выставлял «флажки» на своем арифмометре.
Сашик подошёл к распахнутому настежь окну, под которым стояла тумбочка с телефоном; за окном шумела листва и улица, — с одной стороны, это мешало, а с другой — в кабинете его никто не услышит.
Он набрал 107, в трубке немного пошуршало, потом загудело, и женский голос ответил:
— Алло! Городская справочная! Слушаю вас!
— Доброе утро, девушка! — Сашик говорил приглушённым голосом. — Будьте любезны, подскажите, пожалуйста, где можно купить кружева?
— Кружева? — Голос справочной удивлённо замолчал. — Вам какие кружева?
Сашик чувствовал лёгкое волнение, ему ещё ни разу не приходилось знакомиться по телефону, и он выдохнул:
— Мне красивые кружева, ну, например, ришелье, такие как у вас сегодня на воротничке и манжетах!..
— ???
— …На вас сегодня очень красивые кружева, на воротничке и манжетах, и они очень идут и к вам, и к вашему голубому в розовый цветочек платью с желтыми листиками! — Сашик выпалил это и замолчал.
«Всё, сейчас пошлет к чёрту», — подумал он.
Неожиданно голос справочной ответил мягко:
— Вам понравилось?
— Да, очень, и я хотел бы увидеть это ещё раз.
— Если вы хотите увидеть это ещё раз, то для кого вам тогда покупать кружева?
Сашик растерялся и снова выпалил:
— Мы с вами соседи, я живу недалеко от вашей телефонной станции, городской, в смысле, там, где вы работаете, и сегодня утром я видел, как вы шли на работу… в кружевах…
— А откуда вы знаете, что это я?
Надо было врать.
— Я слышал, как вы по пути разговаривали, и сейчас по телефону узнал ваш голос.
— Молодой человек, вы, помоему, хулиганите. Я на работе, и вам придётся освободить линию.
— Подождите минуточку, мне действительно хочется ещё раз взглянуть на ваши кружева. Вы во сколько заканчиваете работу? Могу я вас встретить?
Справочная помолчала.
— Ну если вы так хорошо всё знаете, то встретьте!
В трубке щёлкнуло и часто загудело, Сашик положил её на рычаги и вытер о брюки вспотевшую ладонь. Секунду постояв, он развернулся к своему месту, но тут же встретился с укоризненным взглядом Василия Корнеевича, тот оторвался от арифмометра и, поджав губы, смотрел на него поверх круглых очков. Сашик в раздражении прошагал мимо его стола: «Чего ему нужно? Нарожал четырёх дочерей, а я здесь при чём? А ни при чём!» Он обернулся и посмотрел на Василия Корнеевича, но тот уже снова возился со своим арифмометром.
***
Рабочий день наконец— то кончился.
Минута в минуту японцы дружно зашевелились, встали с мест, сняли нарукавники, уложили стопки документов на края столов и потянулись к выходу со своим обычным «Саёнара, Саша-сан! Саёнара, Вася-сан!».
Сашику торопиться было некуда — смена телефонистки Мурочки заканчивалась в восемь, то есть ещё только через два часа, по крайней мере, так сказал Лапищев.
— Своя нора! Своя нора! — передразнивал японцев Василий Корнеевич, но с места не трогался.
Хозяева японских фирм, в том числе и той, в которой работал Сашик, поощряли, когда сотрудники-не японцы хотя бы немного задерживались и уходили позже своих японских коллег, они это расценивали как уважение к себе, нациипобедителю, нации — хозяину Маньчжурии. Поэтому русские сотрудники, как бы приняв это неписаное правило, приходили на работу немного раньше, а уходили немного позже.
Коллега Сашика Василий Корнеевич, которого японцы называли Вася-сан, всегда выжидал несколько минут и только тогда уходил. Японцы относились к нему с почтением, как к убелённому сединами старцу, но платили мало, поэтому он подрабатывал у своего знакомого, у какого-то русского строительного подрядчика, он что-то ему чертил, что-то рассчитывал, и это давало Василию Корнеевичу дополнительный заработок на содержание большой семьи. Он по— дружески предложил подрабатывать и Сашику, мол, хозяин согласится, «потому что ему надо вести переговоры с японскими заказчиками, и тут пригодился бы японский язык», которым Сашик уже достаточно овладел, но Сашик отказался. Он давно заметил, что старик проявлял к нему симпатию, как бы по— родственному, и старался не обращать на это внимания.
Василий Корнеевич был «построечником», старым кавэжэдинцем, он приехал в Маньчжурию ещё в 1902 году, работал на строительстве станций в полосе отчуждения, потом в Управлении дороги до тех пор, пока КВЖД не перешла под советско— китайское управление. Он не был эмигрантом в строгом смысле этого слова, но советского гражданства тогда не принял и с дороги был уволен. На работу его взяли только после 1932 года, когда Квантунская армия заняла Маньчжурию, в эту самую транспортную фирму, доставляющую материалы на японские строительные объекты.
Чем-то он напоминал Сашику Лапищева — тоже из мастеровых.
Прошлым летом Сашик видел его и всю его семью на левом берегу Сунгари. Он подошёл к расположившемуся на песке семейству, поздоровался, они обменялись несколькими вежливыми фразами, и Сашик ушёл, не заметив, как при их коротком разговоре зарделась одна из дочерей Василия Корнеевича. А Василий Корнеевич это заметил.
Сашик досиживал за своим рабочим столом, не вникая в содержание, перебирал бумаги и случайно посмотрел в сторону Василия Корнеевича. Тот сидел и в упор глядел на него, потом тяжело вздохнул, снял нарукавники, спрятал в ящик, встал, поклонился на японский манер и сказал:
— «Своя нора», Саша-сан!
Сашик привстал и вежливо поклонился, а после его ухода облегчённо вздохнул: «Тяжело старику, четыре дочери, и никто замуж не берёт. Надо бы и пособолезновать! Однако сам виноват — держит их в чёрном теле».
Тогда, на сунгарийском пляже, девушки, дочери Василия Корнеевича, сидели на большой подстилке в лёгких и коротких, но все же платьях, поджав и закрыв подолами колени, так и сидели — четыре по углам. Сашик отошёл от них и устремился к своей расположившейся в нескольких сотнях метров компании. Компания была большая, человек пятнадцать или двадцать, и юноши, и девушки в купальных костюмах, загорелые, спортивные. Смех, игры, плавание наперегонки или «на силу» — против течения; волейбол. Многих своих друзей он знал с детства, а с кем— то познакомился уже в институте. В прибойном песке у них всегда были зарыты для охлаждения несколько бутылок пива и лимонада, и никаких подстилок — из воды и сразу на обжигающий песок.
Сашик вспомнил ту встречу с семейством Василия Корнеевича, но это воспоминание как пришло в голову, так и ушло.
«Мура, Мурочка! Узнать бы ещё! И правда, что ли, в кружевном воротничке и манжетах? А может, ещё и в носочках? Кружевных!»
Выйдя из конторы, он сразу оказался в горячем мареве городского воздуха. Несмотря на вечернее время и близость Сунгари, прохлады не было. Мимо, обдавая прохожих запахом пота, бежали рикши, пыхтели выхлопными газами автомобили, автобусы и грузовики. «Сейчас бы в городской сад или на пляж», — мелькнуло в голове у Сашика, но никак нельзя, надо было идти как раз в обратную сторону, через пахнущую окалиной железную дорогу в Новый город, где располагалась телефонная станция.
Он посмотрел на часы — ещё почти два часа надо куда-то себя девать.
Он прошёл мимо Софийской церкви и вошёл в длинные ряды Южного базара, здесь духота и запахи от китайских жаровен обдали его с новой силой.
«Нет! Я так не выдержу! — И тут в его голове возникла спасительная мысль: — Пойду-ка я проверю метку! А там, если все будет удачно, — и свою поставлю». Уверенным шагом он пересек рыночные ряды и по Новогородней улице направился к набережной: «Время ещё есть!»
Минут через десять он был уже на набережной Сунгари.
Народу там было много, по узкому тротуару вдоль балюстрады гуляли искавшие прохлады люди. Лодок под набережной практически не было, почти все они виднелись на противоположном пологом берегу, где у воды отдыхала, наверное, половина города.
«Одна половина на набережной, другая — на том берегу! А кто же тогда в городе?»
Он прошёл до красивого деревянного киоска, стоявшего на середине тротуара и как будто бы срисованного с билибинских акварелей, взял бутылку прохладной, вытащенной продавцом изо льда сельтерской и присел на лавке. С лавки просматривался каменный столбик балюстрады, второй справа от спуска к воде, — метки на нём не было.
«Значит, моя очередь, если Мурочка не подведёт!»
Толпа на набережной была плотная, Сашик, не различая лиц, смотрел на людской поток и вдруг увидел Веру. Она медленно двигалась в толпе, облизывая мороженое, рядом с ней шёл Коити Кэндзи и что-то, наклонясь к ней, говорил. Верочка внимательно слушала, иногда кивала, совсем как взрослая. Сашик поискал в толпе и увидел в нескольких шагах впереди Веры стайку её школьных подруг. Первое, что пришло ему в голову, — это то, что Верочке здорово влетит от матери, если она узнает, что та без Сони, без старшей сестры, пошла на набережную. И тут же пришла другая мысль: «А что тут делает Коити, рядом с Верой?»
Эта мысль почему-то была ему неприятна.
Он вспомнил тот зимний вечер уже больше двух лет назад, когда они с Соней в антракте на концерте певца Вертинского пили кофе в буфете Железнодорожного собрания и Соня, тихонечко толкнув Сашика локтем, показала на стоявшего со стаканом фруктовой воды молодого симпатичного японца. Тот в задумчивости мурлыкал под нос мелодию, которая перед самым антрактом последняя прозвучала со сцены. Это выглядело комично, и Сонечка, большая выдумщица, подошла к японцу со спины и в унисон, только чуть громче, чем он, стала напевать ту же мелодию. Японец сначала замолчал, потом стал крутить головой и наконец обернулся. Соня засмеялась, а японец застыл со стаканом в руке, неловко поклонился, и вода из его стакана выплеснулась на пол между ним и Соней. Ситуация из комичной превратилась в неловкую, и тут уже смутилась Соня. Так они ещё несколько секунд стояли друг против друга, Сашик понял, что надо идти на выручку, и подошёл с извинениями. Наверное, вся кровь, которая в этот момент текла в жилах японца, бросилась ему в лицо. Его матовая кожа стала тёмной, он отставил руку со стаканом в сторону и, не зная, к кому обращаться, быстро-быстро заговорил:
— Что вы, что вы! Я сам виноват! Я такой неловкий! Хорошо, что не пролил воду на платье вашей… прекрасной девушки! Дамы! — Японец покраснел ещё больше: — Я так люблю русскую музыку, что задумался и, наверное, сделал чтото не так! Я, наверное, слишком громко пел? Вы меня простите, пожалуйста! Сумима-сэ́н!
Японец говорил горячо, быстро и очень хорошо порусски, и неловкость стала проходить.
— Александр Адельберг, — представился Сашик и представил Соню: — Софья Николаевна Ларсен.
— Соня, — представилась она и протянула японцу руку.
— Коити Кэндзи, — представился японец.
Сашик и Соня кофе, а японец свою воду допивали уже втроём.
После концерта Коити Кэндзи нашёл Сашика и Соню в гардеробе и пригласил их на неделе посетить японский ресторан.
Коити так медленно шёл в толпе и был настолько занят разговором с Сониной сестрой Верой, что ни он, ни она не заметили сидевшего от них в двух шагах Сашика.
«Странно, — подумал Сашик, — странно для офицера разведки не видеть ничего вокруг себя. Наверное, сильно увлечён».
Он посмотрел на часы. Пора было идти.
До телефонной станции Сашик добирался не торопясь. По дороге он купил букетик полевых цветов и обдумывал, как и с чего начать разговор с Мурой. Эту Муру, телефонистку с городской станции, ему «подвесил» Лапищев, он так и сказал: «Александр, вы извините, что я вам подвешиваю эту девушку, но она нам очень нужна…» Сашик его спросил, что за девушка, но Лапищев ответил туманно, мол, живёт одна, родители с младшим братом переехали в Шанхай, спасая того от японской мобилизации; работает в справочной службе харбинской городской телефонной станции и может оказаться очень полезной. Ещё он сказал, что поскольку «в личном плане» Сашик «свободен», то ему и поручается «заняться ею, мол, больше некому: с ней надо познакомиться, выяснить её настроения, в том числе и политические, а после этого Сашик «передаст» её, то есть познакомит с кем— нибудь из «своих друзей», каких «друзей» — Лапищев не уточнил.
Разговор об этой девушке случился ещё зимой.
Он встал недалеко от парадного подъезда телефонной станции и стал ожидать восьми часов. Он только не был уверен в том, что она выйдет именно через этот подъезд, мало ли на станции может оказаться других служебных выходов и входов. Он нарушил рекомендацию Лапищева в дни смены Муры несколько раз дождаться её, чтобы убедиться, что она выходит именно здесь.
Несмотря на ранний вечер, народу на улице было немного, и Сашик со своим букетиком был заметен и это его смущало: маленькие фиолетовые, сиреневые и жёлтые цветочки и зелёные острые стрелки какой-то декоративной травы. Показать бы маме, она бы быстро разобрала, что это за цветы и как их надо ставить в воду, чтобы долго не вяли, но как раз с мамой Сашику хотелось встретиться сейчас меньше всего. Телефонная станция располагалась в нескольких кварталах от его дома, и мама часто прогуливается здесь в это время, поскольку рядом находится огромный Чуринский магазин.
Если она его увидит, стоящего с цветами на тротуаре и явно кого-то ждущего, будет много вопросов.
«В личном плане свободен», — крутилось в голове сказанное тогда Лапищевым. — Наверняка он имел в виду Соню! Соня мне как сестра! И при чём тут мама?»
Он познакомил маму с Соней в позапрошлом году. Она благоволила к этой молодой, красивой и талантливой девушке, но слегка поджимала губы, ей не очень нравилось увлечение Сони «хара́ктерными» танцами, а с классическим балетом в Харбине было трудно выжить. Покойный Сонин папа был унтер— офицером и умер от ран, а Сонина мама, дворянка до замужества, работала модисткой в шляпном салоне мадам Арцишевской, что на Китайской улице. Сашика мало волновали эти «древние» условности, но мама продолжала им следовать. Папа ко всему этому относился спокойно, а старик Тельнов Сонечку просто обожал. Мама почему-то думала, что Сашик может жениться на Соне, а она хотела, чтобы он составил хорошую партию. В Харбине на это уже было трудно рассчитывать, людей их круга осталось совсем немного, и большинство были или бедны, или находились в разных политических лагерях и конфликтовали между собой.
Молодёжь относилась к этому безразлично.
Но мама! По её представлениям, её сын должен был вести себя соответственно, она прямо этого не говорила, но подтекст был такой: «Дотронулся — женись. Девушек любого звания обижать нельзя».
«Сумбур! У мамы в голове — сумбур! И при чём тут Соня?»
Сашик ни на ком жениться не собирался, думая об этом, он вспомнил, как несколько часов назад на набережной увидел с Сониной сестрой Коити Кэндзи, и поёжился, — всё-таки ему это было неприятно.
Он огляделся.
Он стоял рядом с большой тумбой, обклеенной рекламными афишами, а около тумбы уже стояла девушка и как будто внимательно разглядывала эти афиши. Сашик тряхнул головой — вот же она, Мура: среднего роста, шатенка, крупные пышные локоны, голубое платье в розовый цветочек с жёлтыми листиками и белые кружева ришелье на воротничке и манжетах; в туфельках, но без носочков.
Сашик сделал к ней шаг:
— Мура! Это ведь вы?
Девушка на него посмотрела, развернулась на каблуках и медленно пошла в сторону Чуринского магазина.
«Да нет же — она!» — подумал Сашик и уверенно шагнул за ней. Девушка шла медленно, на её локте покачивалась сумочка, Сашик решил не торопиться, так они прошли несколько шагов, она чуть впереди, он чуть сзади. Ему было удобно — фигурка, ножки, всё было очень ладное, тонкая талия, плавная походка, цвет и покрой платья ей шли и кружева, и девушка, конечно, об этом знала. Сашик с удовольствием разглядывал и почти догнал её.
— Мура!
— Вам не стыдно так меня разглядывать?
«Конечно стыдно, но ведь «подвесили»!»
— Наверное, вы правы, наверное, это неловко, но вы появились так неожиданно!
— Как неожиданно, если вы меня ждали?
— Простите, ждал, но немного задумался!
— О той, кому пошли бы такие кружева?
Сашик смутился, он готовился-готовился, ждал-ждал, а получилось всё так неловко. Чёртов Лапищев!
— А вам не хочется прохлады? Сейчас на набережной…
— Хочется, но мне в обратную сторону, я живу в Мацзягоу… А откуда вам известно моё имя, вы за мной следили?
«Прокололся!» — наткнулся Сашик на очередное словечко Лапищева.
— Ну что вы! Утром, когда я вас увидел, вас так назвала ваша подружка! — Он врал, утром он не видел этой девушки, но ему позвонил Лапищев и сказал, что сегодня Мура «в смене», и описал, как она выглядит, как одета и с кем идёт. И ещё он предостерёг Сашика, чтобы тот не прокололся!
— Это не моя подружка. Мы просто вместе работаем!
— Извините! Но вы всё-таки Мура, Мурочка!
— Ну теперь, конечно, Мура! А вам нравится?
— Да, очень!
Несколько шагов они прошли молча.
— Вы, наверное, устали, ваш рабочий день только что закончился!
— А вы?
— Я закончил в шесть и, пока ждал, когда закончите вы, успел побывать на набережной, сейчас там, наверное, уже прохладно…
«Что это я всё — прохладно да прохладно, набережная да набережная! Но надо же о чём-то говорить!» — мысленно укорял он себя.
Девушка с любопытством оглянулась, она продолжала идти на полшага впереди, они шли, Сашик невольно подравнялся под её шаг, и вдруг в стуке каблучков по мостовой ему почудился ритм: «Хм! Хм! Хм-хм-хм!»
— Я сразу смазал карту буден… — неожиданно услышал он её голос и автоматически подхватил:
— …Плеснувши краску из стакана…
Мура снова оглянулась:
— …Нарисовал на блюдах студня…
Сашик опять подхватил:
— …Косые скулы океана…
— …На чешуе жестяных рыб прочел я зовы новых… — сказала она и замолчала…
— Губ! — продолжил Сашик. — А вы ноктюрн сыграть могли б?
— На флейтах водосточных труб! — закончила Мура и засмеялась, она замедлила шаг, и Сашик поравнялся с ней.
— Вам нравится Маяковский? — Она смотрела на него с насмешливой улыбкой.
— Да! — несколько растерянно ответил Сашик. — А ещё я знаю Вертинского… — Он хотел продолжить и назвать других поэтов, но Мура поморщилась.
— Вам не нравится Вертинский?..
— Как вас зовут?
— Сашик! — Он почему-то произнес своё домашнее имя и тут же спохватился: — Извините, Александр.
— Это вас так мама зовет? Сашик!
— Да, нас двое Александров — я и папа!
— А как вы хотите, чтобы звала вас я?
— Как вам будет угодно! — ответил он и понял, что не заметил, как они прошли целый квартал и оказались на площади против Свято-Николаевского собора.
— Ну вот, Сашик! — Она неожиданно остановилась. — Здесь я с вами попрощаюсь. Я работаю каждый четвёртый день, а когда заканчиваю, вы знаете.
Она развернулась и пошла к калитке соборной изгороди.
Сашик как вкопанный остался стоять на тротуаре, глядя, как Мура перешла дорогу и исчезла в окружавшей собор зелени.
В голове мелькнула мысль: «Самостоятельная девушка! И какая красивая!»
Он ещё немного постоял и пошёл к остановке автобуса, можно было ехать на набережную и ставить метку: «Встреча состоялась», но почему-то уже не хотелось.
Глава 2
Он полулежал на диване в своей комнате, уже переодевшись в спортивные брюки и домашние туфли. Через настежь открытое окно, шевеля занавеской, ещё затекал тяжёлый горячий воздух. После встречи с девушкой Мурой с телефонной станции Сашик всё-таки добрался до набережной и поставил метку — оставил на белом столбике балюстрады горизонтальную полоску синим мелком. Мелок выкинул, он больше не пригодится, следующая метка будет поставлена в другом месте, другим мелком другого цвета, который на предстоящей встрече ему вручит Лапищев.
В голове звучало и двигалось по кругу: «…Я сразу смазал карту буден! Я сразу смазал карту буден! Я сразу смазал…»
После встречи с этой «самостоятельной» девушкой он переживал неясные ощущения, он продолжал видеть её со спины, её плавную, замедленную походку, мерное покачивание сумочки на локте, голубое платье, которое слегка развевалось от плавного шага, её ноги в тонких чулках… и почти задремал, разморённый июльской жарой и беготнёй по городу, и вдруг разом проснулся.
«Ух! Как же жарко!»
Из открытого окна прохлады не было.
«Надо было искупаться, что ли?»
Он подумал о набережной, о лестнице, ведущей к воде, лодочной станции и о том, что ни разу не ходил на пляж один, а всегда только в компании друзей или с Соней.
«Я сразу смазал… А что это там сегодня всё-таки делал Кэндзи?»
Эта мысль снова удивила его своей неприятностью, и сразу вспомнился его зимний разговор о Соне с Лапищевым.
«Интересно! Почему Лапищев за всё это время ни разу не вспомнил о Соне? — подумал он и полотенцем вытер пот на груди и под подбородком. — Прошло уже почти полгода. Может быть, они сами уже что-то… действуют? Тогда…» Сашик не знал, что «тогда», поэтому он попытался припомнить, может быть, в поведении Лапищева чтото за это время изменилось? Но нет! Вроде ничего! А в Сонином? Тоже ничего. Какой он знал её вот уже несколько лет, такая она и сейчас.
Но на душе почему-то было неспокойно.
«Что происходит? Матка Боска! Я же в личном плане свободен. Соня — сестра. Она и сама меня так называет — «братишка» или «мистер Саша». Может быть, я чегото не заметил? Или неправильно понял?»
Сашик встал с дивана, подошёл к окну и выглянул в сад. В нескольких метрах от окна стояла яблоня, самая близкая к дому. Она была уже старая, от её корявого ствола, на высоте груди, вбок, почти горизонтально, росла толстая нижняя ветка. Когда-то, когда яблоня была ниже и тоньше, он эту ветку чуть не обломил; он хотел по ней полазить, но был снят с дерева дедом. Тельнов ему тогда с укором показал пальцем на царапины, оставленные на коре острыми рёбрами его каблуков, и он лазил по другим яблоням, которые стояли на задворках сада и где изза кустов он был не так виден.
Всего несколько дней назад, когда ещё не было одуряющей жары, они с Соней и дедом сидели под этой яблоней. Сидели почти молча, дед, как обычно, читал Жития, Сашик просматривал новые ноты, присланные ему из Шанхая, а Соня что-то писала. Ей скоро надо было читать доклад в поэтическом обществе, чтото сравнительное из русской поэзии, а после доклада она хотела показать свои стихи, новые, однако в тот вечер у неё что— то не получалось.
— С-а-а-ш! — вдруг произнесла она врастяжку. — Посмотри, какие слова! — И тут же продекламировала:
…Так души смотрят с высоты
На ими брошенное тело!..
Сашик тогда спросил, не отрываясь от нот:
— А кто это?
— Саша! Какая разница, кто это? Ты послушай, какие слова!
Но Сашик никак не мог оторваться от партитуры и, видимо, чего-то не расслышал в Сониных интонациях. Он только почувствовал, что и Соня, и дед на него смотрят. Он взглянул на них: Тельнов поджал под табурет обутые в белые вязаные носки ноги и поверх повисших на самом кончике носа очков молча смотрел на него; Соня как-то вдруг поднялась с травы, на её юбке повисли сухие былинки, она их даже не обмахнула, неловко сложила книжки, сказала: «Я тебе позвоню!» — и пошла к калитке.
Сашик так и остался сидеть с нотной тетрадкой.
— Эх, ты! — сказал дед, когда калитка за ней закрылась, забрал табурет и пошёл в дом.
Сашик познакомился с Соней два с половиной года назад перед Рождеством, на последнем в 1935 году заседании харбинского поэтического общества «Молодая Чураевка». В тот вечер Сашик никуда не собирался и после окончания лекций решил, что пойдет домой, но в гардеробе к нему подошёл Лёва Маркизов, его сокурсник, считавший себя поэтом и посещавший все поэтические общества и собрания города. Он возглавлял кружок молодых поэтов их института и был приглашён на «Чураевский вторник». Замкнутый и стеснительный, Лёва решил, что одному ему представительствовать в заседании знаменитого на весь город поэтического общества будет неловко. Сашик не дал себя долго уговаривать, и вечером они встретились у входа в гимназию Христианского союза молодых людей.
Пока поднимались по лестнице в родной для Сашика актовый зал, Лёва успел рассказать о том, что «Молодая Чураевка» — это «уже не то, что было даже год назад, но всё равно будет интересно».
Было действительно интересно. На сцене стояла наряженная ёлка, на столе председателя — лампа под зелёным стеклянным абажуром, было уютно. Участвующие в заседании подводили творческие итоги, читали стихи из сборника «Излучины», изданного обществом, выражали сожаление о том, что многие студийцы были вынуждены покинуть Харбин и перебраться на юг Китая, зачитывали приветствия от них из Шанхая, Тяньцзиня и других городов. Сашика приятно удивило письмо Володи Слободчикова, перебравшегося в Шанхай. Со своими стихами выступал постоянный председатель «Чураевки» Алексей Ачаир, ещё кто-то. Сашику очень понравились стихи одного из поэтов, посвящённые Новому году:
Нет обмана в новогодней ночи,
Верю я надеждам золотым,
Потому что сердце верить хочет
Обещаньям жизни дорогим.
Дай мне руку!.. и рукопожатье
Скажет пусть сильнее всяких слов,
Что любовь готовит нам объятья
И альков жемчужнонежных снов!..
Дай мне губы!.. в поцелуе этом
Пусть сияет верности залог…
В эту ночь я делаюсь поэтом,
Эту радость подарил нам Бог!
Зал аплодировал, потом к столу подошла красивая молодая брюнетка, председатель сказал, что её не надо представлять, и она прочитала Максимилиана Волошина. Эти стихи Сашик слышал впервые:
Я ль в тебя посмею бросить камень?
Осужу ль страстной и буйный пламень?
В грязь лицом тебе ль не поклонюсь,
След босой ноги благословляя, —
Ты — бездомная, гулящая, хмельная,
Во Христе юродивая Русь!
Последние строчки прозвучали трагичным и на удивление сильным голосом. Закончив, девушка несколько секунд постояла и молча села в первом ряду. После новогодних лирических строк стихи Волошина будто раздавили зал: смолк шёпот, и Сашику показалось, что растерялся даже председатель, было такое ощущение, что в общество, уже забывшее былые невзгоды, бросили гранату и здесь снова появились убитые, раненые и гонимые. Из-за стола медленно встал Алексей Ачаир и, не зная, что сказать и куда девать свои худые руки, начал аплодировать этой девушке, брюнетке с неожиданной скандинавской фамилией — Ларсен. Молчавший зал тоже стал аплодировать, тогда он предложил студийцам и гостям почитать экспромты — «что-нибудь своё». Присутствующие понемногу оживились, стали друг на друга оглядываться, перешёптываться, подбадривать друг друга. Сашик оглянулся на своего спутника, тот сидел с бледным лицом и закушенной губой и порывался к чему— то, но продолжал сидеть, будто привязанный к деревянным стульям верёвкой. Неожиданно для себя Сашик встал, он не собирался этого делать, но какая-то сила его подняла, и он пошёл к сцене под встречным взглядом председателя, подошёл к столу, опёрся левой рукой и произнёс:
Прощай, Москва,
Немытая Россия.
Прощай, любовь, что я не завещал,
Прощай, к нам не спустившийся
Мессия,
Прощай и я, что не телился, не мычал!
Прости за то, что не телился,
Прости за то, что не мычал!
Не поминай, что не молился
И лиха никому не завещал.
Прощай,
Прости!
Когда Сашик ещё только шёл к сцене, зал тихо перешёптывался, как бы переминаясь с ноги на ногу; его экспромт прозвучал во внимательном молчании, а когда он возвращался на место, стояла оглушительная тишина. Сашик только видел устремлённые на него полные ужаса глаза Лёвы Маркизова. Он вернулся на место, и тут зал грохнул. Хохотом. Он увидел, как все стали к нему оборачиваться, а с первого ряда к тому месту, где он сидел, стала пробираться та девушка-брюнетка. Смеялись долго, протягивали, жали руку, и тут Сашик смутился, он не ожидал такого. Да он ничего не ожидал, просто после волошинских стихов в его голове зазвучала какая-то музыка, и он на неё положил какие-то полузнакомые слова, стихи будто вспыхнули в его мозгу, да и были ли это стихи?
Вечер закончился хорошо, довольный председатель подошёл к Сашику, тоже пожал руку и пригласил на следующее заседание. Девушка до него не добралась и стояла в проходе, дожидаясь, когда он освободится от рукопожатий. И когда в сопровождении смотревшего на него с восхищением Лёвы Сашик вышел между рядами, подошла, протянула прямую ладошку и сказала:
— Вы нас спасли! Вы кто?
Вопрос был неожиданным, и Сашик сразу не сообразил, как на него ответить.
— Это наш, наш! — радостно засуетился Лёва. — Сонечка, это Александр Адельберг, член нашего поэтического кружка.
От радости Лёва врал, но Сашик этого не заметил, потому что был оглушён нежданным успехом.
— А у вас ещё есть стихи, можно их посмотреть? — спросила девушка.
— Что вы, что вы, Сонечка! У него много, он у нас один из самых… Сашик глянул на Лёву, тот понял, что заврался, и исчез.
Вдвоем с Соней они спустились в гардероб, и, пока одевались, Сашика ещё долго одобрительно похлопывали по плечу.
Снова подошёл Ачаир:
— Ну что ж, молодой человек! Пора уже и «телиться», и «мычать»! Конечно, с Михаилом Юрьевичем Лермонтовым вы вольно обошлись, но, насколько я понял, это был экспромт, так что… ваши успехи нам нужны! Молодая кровь! Сонечка, вы уж, пожалуйста, проследите и попросите наше молодое дарование занести его вирши… — Ачаир улыбнулся, — чтоб и «телился», и «мычал» — в наш альбом! В наш альбом, — он похлопал его по плечу, — молодой человек!
От гимназии они поднялись к Чуринскому магазину к остановке автобуса, оказалось, что Соня живёт на Пристани.
Сашик почти всё время молчал, он был смущён, а Соня говорила. Город был прокалён морозом, и Соня доверительно сунула ладошку в вязаной варежке Сашику под локоть. Сегодня это было для него ещё одним новым ощущением, он впервые в жизни шёл с девушкой под руку, да ещё с такой девушкой, молодой, красивой и, наверняка, талантливой.
По дороге Соня рассказала, что стихи Волошина декламировала в память об отце, раненном в боях с красными под Спасском. Они с мамой тогда жили во Владивостоке, её тетка пробиралась к ним из России, но, не доехав, застряла, Соня была ещё совсем маленькая и этого не помнит. Она рассказала о том, что Алексей Ачаир, его настоящая фамилия Грызов, прирождённый поэт, в прошлом белый офицер, организовал ещё в середине двадцатых годов эту поэтическую студию и назвал «Молодая Чураевка» в честь своих земляковсибиряков братьев Чураевых. Она рассказала о том, что два «чураевских» поэта Гранин и Сергин совершили в марте 1935 года двойное самоубийство и что Гранин был близок к Константину Родзаевскому. Сашик помнил этот случай, о нём рассказывал Володя Слободчиков, он их обоих хорошо знал, и в городе об этом много говорили.
На остановке он посадил её в ледяной автобус.
Он ещё стоял у подоконника и смотрел на яблоню, которая час или полтора назад отбрасывала тень, а сейчас сама стояла в тени, и даже не ветер, а перемещающийся сам по себе горячий воздух клонил уставшую за день траву, и вдруг почувствовал, что он в комнате не один.
— Ты чего подкрадываешься, дед?
Стоявший за его спиной Тельнов крякнул и вздохнул.
— Это кто подкрадывается? Скажи ещё, что я подглядываю! Мальчишка!
Сашик обернулся:
— Ладно, дед, не обижайся.
Кузьма Ильич стоял на середине комнаты, в руках у него был гранёный лафитник и тёмно-коричневая медицинская склянка, затёртая большой стеклянной пробкой.
— А никто и не обижается. Просто жарко очень! Даже вот настойка не помогает.
— Да как же она может помочь? — удивлённо спросил Сашик. — Это же спирт или водка…
— Ээ, внучек, не скажи, это не просто водка, а настой, травка…
Сашик закинул занавеску на оконную раму, присел на подоконник и удивлённо посмотрел на Кузьму Ильича:
— Как ты можешь употреблять в такую жару?
— Да вот, внучек! Это именно в такую жару и надо, как говорится, употреблять! Целебная! Настоянная! От наших монахов. Им китайцы разные травы приносят с хинганских сопок, и, если бы не матушка твоя, благословенная Анна Ксаверьевна, я бы и сам настаивал, поскольку травы эти знаю, они и здесь растут. Однако не позволяет матушка! Мол, запахи от неё, знаете ли, дурные. А какие тут, с позволения сказать, могут быть запахи, когда, — дед приподнял склянку, — чистая пшеничная, да ещё и с травой маньчжурской? В прохладном подполе да в тёмной скляночке! — Тельнов причмокнул губами. — А ещё наш профессор Воейков Александр Дмитриевич тоже мне кое-какие целебные растения показывал. Так и пострадал из-за них… — журчащая речь старика действовала умиротворяюще, — его хунхузы схватили… Довели до такого состояния, что за несколько месяцев сидения в их яме от пыток и издевательства он почти что на нет сошёл. — Тельнов поискал взглядом, присел на край дивана и поставил под ноги склянку и лафитник. — Святой человек! За сколько лет кепки себе новой не купил, всё в науку… Поглядишь и не скажешь, что профессор, всё в дело! Умнейший человек в…
— Ботанике! — подсказал Сашик.
— Да! В ботанике. А ещё климатом нашим занимался, а обращения — самого простого, уж профессоров-то я на своем веку повидал. А с ним познакомился на том берегу Сунгари, он травку собирает, и я травку собираю. Сам понимаешь, ловец ловца…
Сашик слушал деда. Весь город знал о том, что профессора Воейкова, ботаника и климатолога, украли хунхузы и полгода продержали в яме, что его сестра Екатерина Дмитриевна Воейкова-Ильина, жившая в Харбине с двумя дочками, собирала пожертвования для его выкупа; что японская жандармерия, вместо того чтобы ловить бандитов, была заодно с ними, — однако к чему дед всё это рассказывает?
— …Так вот, как-то он пригласил меня к себе на чай с травами. Даа! Жил, осмелюсь повториться, не то что просто, а прямо-таки бедно. Пальто и кепка, в которых ходил и зиму и лето, висели даже не на гвозде, а были накинуты на дверь, которая, кстати, и не закрывалась. Так что с улицы — и сразу в покои, с позволения сказать. Но книг у него было! — Кузьма Ильич присвистнул от восхищения. — По всем стенам полки, а на полках, между книгами, иголку не воткнуть. И, — тут дед приглушил голос, — половина из Совдепии. А может, и больше того. Оттуда, то есть из Москвы, СанктПетер… Тьфу! Из этого…
— Ленинграда, дедушка, Ленинграда, пора уже привыкнуть.
Тельнов поднял на Сашика тяжёлые глаза.
— Я-то привыкну! Или не привыкну! Это всё равно! И Александр Дмитриевич, заметь это, получает их по почте. — Он потянулся к склянке, налил в лафитник тёмно-коричневой легкой жидкости и уже было нацелился выпить, но опустил руку и договорил: — Ну да ладно! Кто по почте получает, тот на полках и может хранить. А кто нет, тот — нет!
Выпил, поморщился в кулак, кряхтя встал и вышел.
Сашик остался один. От последних слов Тельнова у него в душе чтото ёкнуло. Он забыл о том, о чём думал до того, как в его комнату вошёл дед и стал оглядывать книжные полки, и почти сразу наткнулся — между книгами косо углом торчал красный корешок даже не книги, а брошюры, очень яркий и очень красный. Сашик бросился к полке и вытащил брошюру, на ней чёрным по красному было напечатано…
Он перестал чувствовать жару.
«Чёрт возьми!»
Он сел на диван и подоткнул брошюру под себя. «Вот тебе и дед! А? Хорош дед!.. — неслось в голове. — А я — лучше всех!» Он взял брошюру и снова посмотрел на обложку: «Е.И. Мартынов. Пусть погибнет вся Россия. РВС СССР»
«Матка Боска! Ченстоховска!»
Ещё в феврале, полгода тому назад, Лапищев не хотел ему давать эту книгу с собой, мол, читайте здесь, в консульстве. Но потом, когда всю ночь их по городу гоняла наружка японской жандармерии и Сашику чудом удалось выскочить из консульской машины, когда она на секунду заехала за поворот и осталась в «мёртвой зоне», согласился — засиживаться в консульстве было опасно. «Но при одном условии, — сказал тогда Лапищев, — прочитать за один вечер и сразу избавиться, сжечь в печке, когда никто не видит, под честное слово». Сашик честное слово дал, и вот как он его выполнил. А сжечь было смертельно жалко, он ею зачитывался всю зиму и весну, в своей комнате, при свете керосиновой лампы, даже не зажигая электричества. И мама удивлялась, чего, мол, глаза себе портит? Ах, знала бы мама! Хотя она, наверное, ничего бы не поняла. А вот если бы папа?
А тут дед!
Сашик сидел на брошюре и думал. Конечно, это дед засунул её между книгами и сидел тут про наливки и хунхузов с ботаникой рассказывал. Но как он мог её обнаружить? Сашик чувствовал, что сильно сплоховал, но не мог вспомнить — когда и как и кто за это время в его комнате был.
«Ну-ну! Кого тут только не было!»
Он замер.
«Я держал её за книгами, она так не торчала! Кэндзи? Дней десять назад приходил, спрашивал, что значит это слово и что значит это слово! Чёрт японский!»
Сашик лихорадочно вспоминал: «Да нет! Не может быть! Последний раз я доставал её пару дней назад и снова уложил за книги! Как она могла оказаться вот так, торчком? Или не уложил?»
Он снова стал оглядывать полки и всю комнату.
Кузьма Ильич вышел из комнаты Саши, остановился у двери и прислушался: «Уразумеет? Не уразумеет?» За дверью резко скрипнули половицы. «Уразумел! Ну, дай-то Бог!»
Третьего дня он зашёл к Сашику утром разбудить его к завтраку. Комната была пустая, окно открытое.
«Гимнастику делает на свежем воздухе. Молодец!» — подумал тогда дед, глянул по комнате и удивился тому, что увидел, — в головах дивана на тумбочке стояла непогашенная керосиновая лампа.
«Молодец-то молодец, да от копеечной свечи Москва сгорела!» — недовольно подумал он, подошёл погасить лампу и увидел, что из-под подушки торчит яркий уголок какойто книги.
«Эти, что ли, с девками? Вот дурь-то молодая! — подумал Кузьма Ильич и поглядел в окно. Сашик в глубине сада ещё делал гимнастику. Кузьма Ильич осторожно вытащил книгу, посмотрел на обложку и похолодел. — Господи помилуй, вот тебе и «Матка Боска»! Мартынов Евгений Иванович, тот самый! «РВС», «СССР», — читал он на обложке, — что же это делается?» — Он даже забыл, что Сашик всего лишь в нескольких метрах от него в саду, он глянул — Сашик уже обтирался полотенцем.
«Сейчас он будет здесь! — лихорадочно подумал Кузьма Ильич и стал оглядываться: — Что делать? Что делать?»
Ничего не придумав, он подошёл к полкам и вставил брошюру Мартынова между книгами, оставив выглядывать её красный корешок. Уже из гостиной, через несколько минут, Кузьма Ильич видел, как Сашик с полотенцем прошёл в ванную, какое-то время ходил по дому: к себе в комнату, в гостиную, завтракать не стал, только выпил чашку чая, извинился перед матерью, что, мол, опаздывает на службу, и попрощался до вечера.
Кузьма Ильич внимательно наблюдал за ним, видел его озабоченность и спешку, но не увидел тревоги.
«Так! В суете и позабыл обо всём!»
После завтрака Кузьма Ильич зашёл в комнату Сашика до того, как туда зайдет Анна Ксаверьевна и китаец-бой.
«Так и есть!» Диван был заброшен покрывалом, лампа горела уже умирающим, мелко трепещущим огоньком, уголок брошюры на книжной полке так же торчал. «Растяпа!» — подумал Кузьма Ильич про Сашика, погасил лампу и утопил красный корешок, но не до конца.
Сашик сидел в сумерках на диване, на брошюре Мартынова, и остановившимся взглядом смотрел на письменный стол и лежавшую на нём открытую ученическую тетрадь, рядом с которой стояла чернильница с воткнутой ручкой. За дверью послышалось шуршание, и раздался слабый стук.
— Заходи, дед! — Сашик сунул брошюру под подушку, поднялся и отпер дверь.
На пороге стоял Тельнов.
— Отдыхай, внучек, отдыхай. — Тельнов не переступил порога, глянул ему за спину, развернулся и бесшумно ушёл в тёмный коридор.
«Скрадывает меня старик! — вспомнил Сашик старое охотничье слово, которое прочитал в какой-то книжке. — Верно — скрадывает!»
Диван и сумерки, тишина сада, открытое окно и наконецто появившаяся прохлада начали успокаивать: «Какой сумасшедший сегодня был день, случайно, не 13-е? — Он посмотрел на отрывной календарь. — Нет — 15-е, пятница! Помоему, сегодня я видел всех, кого только мог, а кого не видел, того слышал или думал: и Лапищев, и Вера, и Коити, и Мура, про маму, папу и деда можно не вспоминать… К чему бы это всё?» — подумал он, залез под подушку, нащупал брошюру и вытащил.
Он уже осознал, что его секрет с Мартыновым для деда уже не секрет; дед нашёл брошюру, но ни слова не сказал, а спрятал её так, чтобы всё было очевидно…
«Дитя, — подумал он про себя, — а не секретный разведчик!»
В дальнем углу сада было старое кострище, на котором каждую осень сжигали опавшие листья и сухие ветки. «Завтра сожгу. Когда все разойдутся. Точно сожгу». Сашик взял брошюру — в тёмной комнате её красная обложка казалась чёрной, и чёрные буквы названия слились и не читались. Он открыл наугад и по рисунку абзацев понял, что это десятая страница, и разобрал начало первого абзаца: «Отмена крепостного права… и введение всеобщей воинской повинности… изменили условия комплектования… армии. Офицерский корпус утратил свой прежний дворянский характер…» Он всё знал по памяти: «…стал пополняться… разночинцами… сыновьями низших чиновников, духовенства, купцов, мещан и крестьян…» Он откинулся на диван и чтото разбирал, чтото вспоминал: «Солдатскую форму на некоторое время должны были надевать представители высших кругов общества!» Тут ему всегда было непонятно: «Почему это? Как? Это всётаки надо спросить у папы!»
Стало совсем темно, он знал, что брошюре Мартынова в его руках остаётся быть совсем недолго, и хотел напитаться ею в полную меру: «…казалось бы, пропасть в дореформенной армии, отделявшая солдата от офицера, должна была исчезнуть…»
«Правильно!» — думал он, но автор, бывший папин начальник генерал Мартынов, утверждал обратное: «Однако правительство в целях усиления дисциплины и возвышения авторитета начальников… провело резкую грань между офицерским составом и нижними чинами».
«Ну так это всё насмарку! Дворяне, городские и поповичи все в одну кучу: они же — и офицеры, и нижние чины. И всё это руками правительства». Он думал об этом, ещё когда в первый раз открыл эту книгу.
Он шевелил страницы и понимал, что когда читал её раньше, смысл написанного до него не совсем доходил — «…Солдатам постоянно твердили, что звание их «высоко и почетно…», память услужливо подбрасывала цитаты: «…но в действительности держали их на положении парий, не говоря уже о лишении… гражданских прав»
— Да вот это уж действительно удивительно, но сейчас об этом уже никто не вспоминает. — Он не заметил, что говорит вслух. — Запретить вход в городские сады, предназначенные якобы для чистой публики. А что такое чистая публика? Мы в Индии, что ли?
«Запрещено ездить внутри вагонов трамвая, в некоторых городах, ходить по тротуарам!»
«В некоторых городах», — думал он, — так это в тех городах, где, наверное, и стояли гарнизоны! А Лапищев? Он из каковских? Наверняка не из поповичей или дворян! Мастеровой! И значит, и ему?.. — Сашик прикинул возраст Лапищева, тот упоминал, что «кис в окопах» где-то под Пинском. — И ему тоже нельзя было ездить в вагонах трамвая и ходить по тротуарам? А Духонин? — Тут Сашик почувствовал хрупкий холодок между лопатками. — Конечно, на штыки! А Деникин? Сын офицера из простых! А Корнилов! Казак, не из богатых! Из грязи — в князи! А всё по «морде» и на «ты». Вот она — пропасть, — мысли пузырились и лопались, — вот оно — «кровище и гноище!» — Он думал словами Тельнова: — Сыны крестьянские и… Французская революция… Робеспьеры и Мараты! Керенский и Ульянов — из одной гимназии! А ещё кто-то пытается понять причины революции: «В морду!», «В морду!» и на «ты»…
Книга лежала на коленях.
«А кто призывал императора Николая отречься от престола? Его же дядя! Их высочество Николай Николаевич!»
Листать и вчитываться не стало сил: «Я её наизусть знаю, всю!»
— Так! — Он решил. — Жечь. Только не в печке. Лето! Потянет дым из трубы… Завтра, в саду! Со всем остальным!
Он зажёг лампу, оглядел книжные полки, рядом с письменным столом стояла корзина для бумаг: «И со всеми черновиками. И так все знают, что я что-то пишу… расчеты, ноты, работа…»
Корзина была заполнена скомканной бумагой.
«Слава богу, что никто не знает, что это…»
Сашик снова сунул брошюру под подушку, придвинул к себе корзину, взял какой— то комок сверху и расправил на коленке: «Ха-ха! Тоже мне поэт — Тургенев! Писатель — Пушкин!»
Поднёс к лампе, и на мятом листе на секунду осветилось:
Меж нами милый разговор,
Букет цветов.
День не начался и прошел,
И был таков.
Так жизнь промчится,
До утра остался час!
Судьба молчит, но выбирает,
Метя в нас!
Ночь расстилает плащ небес
Темнее мглы.
И за деревьями
Не виден лес!
А где в нём мы?
«Интересно, что она подумает, если я ей скажу, что это я? Так же поморщится, наверное, как от Вертинского?»
Тельнов прислушивался, у него давно вошло в привычку прислушиваться к тому, что делает внук, и заглядывать в его комнату, когда того нет. Сашик с детства воспитывался в строгости: он должен был заправлять постель, чистить башмаки, в аккуратности содержать свои вещи; и он, и вся семья к этому привыкли. В первые недели, когда Тельнов с Александром Петровичем толькотолько прибыли в Харбин, Кузьма Ильич почувствовал, что ему нечего делать. Он жил на всём готовом: Александр Петрович был принят на службу с хорошим жалованьем, Анна Ксаверьевна следила за домом, повар готовил еду, прислугой бегал китаец-бой, и единственной заботой, которой он мог себя посвятить, стал Сашик, и оказалось, что в доме Адельбергов этому никто не противится.
Когда позавчера он нашёл у Сашика брошюру Мартынова, то снова заволновался о внуке, как прошедшей зимой, когда он увидел его выходящим из гостиницы в китайском Фуцзядяне, а за ним — сотрудника советского генконсульства. Он тогда ещё хотел сказать об этом Александру Петровичу, поделиться своей неясной тревогой, но испугался.
Сейчас он слышал, как Александр Петрович и Анна Ксаверьевна вернулись домой, их шаги и разговор.
«Опять не удастся поговорить с самим», — со странным успокоением подумал старик, это успокоение его почемуто напугало, и он закрылся в своей комнате.
«Давай-ка спать!»
Но мысли продолжали мучить Кузьму Ильича, он сел на свою скрипучую кровать, потом встал и подошёл к подсвеченному слабым светом лампадки образу.
«Господи! Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный! Помоги! И наставь меня, старика глупого. Приведи к истине! Укрепи душу мою…»
Евгений Анташкевич. Редактировал BV.
Продолжение следует.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Желающие приобрести дилогию "Судьба нелегала Т." и (или) сборник рассказов "Флотский Дзен" обращаться ok@balteco.spb.ru
======================================================
Дамы и Господа! Если публикация понравилась, не забудьте поставить автору лайк и написать комментарий. Он старался для вас, порадуйте его тоже. Если есть друг или знакомый, не забудьте ему отправить ссылку. Спасибо за внимание.
Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно!
======================================================