Предыдущую главу читайте здесь
Глава 3
После ухода Номуры Асакуса некоторое время пребывал в задумчивости. Он то выходил из-за стола, то снова садился, брал и ставил на место стакан с остывшим чаем. «Надо поговорить с Юшковым», — наконец решил он.
С этой мыслью полковник поднялся, вышел из кабинета и стал спускаться в подвал.
По крутой лестнице, очень неудобной для его раненой ноги, Асакуса спустился в тускло освещённый коридор. Внизу у самой двери стояла тумбочка с телефонным аппаратом и стол, за которым сидел дежурный офицер. Увидев полковника, он вскочил и вытянулся.
— Как тут у вас? — на ходу спросил Асакуса.
— Всё нормально, господин полковник, только из пятнадцатой — отдал богу душу.
Асакуса остановился. Он вспомнил, что в пятнадцатой камере сидел китайский студент, на которого донесли, что он то ли покупал детали для радиоприёмника, то ли продавал их.
— Ну отдал и отдал! А если Богу, то его счастье! — сказал полковник, а сам подумал: «В конце концов, это дело жандармерии. Да и какая душа у китайца и какому Богу он её отдал? Ох уж эти русские, всё бы им Бог!»
— Кто с ним работал последний?
— Переводчик Ляо!
— Хм! — хмыкнул полковник и подумал: «Переводчик! По переводу с одного света на другой!» — И что же?
— Не могу знать, господин полковник, только кричал уж больно громко этот китаец и всё горлом клокотал. Видать, захлёбывался…
— А чайник Ляо приносил большой?
— Большой. Я такого даже и не видал. Из дому, что ли, приволок! Извините!
Дежурный по внутренней тюрьме, бывший штабс— капитан, уже почти старик, перекрестился, опустил голову и стал переминаться с ноги на ногу.
— Что, жалко вам этого, из пятнадцатой?
— Никак нет, господин полковник! Ведь гадина коммунистическая! Как же жалеть?
Асакуса посмотрел на него внимательно:
— Это вам Ляо сказал?
— Никак нет, господин полковник, господин Ляо ничего не говорил! — Дежурный стоял навытяжку.
— Так с чего вы взяли, что «коммунистическая»?
Дежурный глотнул воздуха:
— Так они все, китайцы…
Асакусе вдруг стало неинтересно.
— Ладно… — промолвил он. — Как остальные?
— Тихие, господин полковник, словно голуби…
Асакуса снова глянул на дежурного:
— А как «голубь» из особой?
— Храпит! Вот уж неделю храпит. К нему не ходят, так он сутки напролёт храпит, а то всё стонал.
— Отсыпается. Давно у него последний раз был врач?
Дежурный суетливо стал листать журнал.
— Третьего дня, господин полковник!
— Ну что ж! Ну что ж! — Асакуса рукой в тонкой белой перчатке сам перевернул несколько страниц журнала и неожиданно для самого себя спросил: — Давно у нас?
Вопрос поставил дежурного в тупик, он стоял с открытым ртом и непроизвольно шевелил пальцами.
— До миссии где служили? — уточнил Асакуса.
— В меркуловской, во Владивостоке.
— Это когда же?
— В двадцать первом. — Дежурный явно не понимал, чего от него хотят.
Асакуса вдруг понял, что зря затеял этот разговор, но положение не позволяло просто так, взять и закончить его.
— А там не храпели?
— Никак нет! Стонать стонали, а храпеть — никак нет!
— И что, прямо до сегодняшнего дня служили в меркуловской? — Асакуса почему-то начал раздражаться.
Дежурный почуял тон начальника и встревожился.
— Никак нет, господин полковник! — Он снова вытянулся. — В меркуловской я до двадцать второго, до октября, пока красные не взялися!.. — Он стал заикаться. — А в двадцать третьем сюда подался, в Маньчжурию, то есть год ещё с партизанами ходил… Ну с этими, будь они неладны… с контрабандистами…
— Что же так? Почему вдруг контрабандисты — «будь они неладны»?
— Звери, господин полковник! Чисто звери!
— И это вы говорите после меркуловской?
Дежурный ухмыльнулся:
— В меркуловской — понятно! Контрразведка — она и есть контрразведка. С красными гадами, как ещё?
«Чего я к нему привязался? — подумал Асакуса, не зная, как закончить разговор. — А впрочем, интересно! По говору он если не крестьянин, то простой мещанин, что ему красные плохого сделали?»
— …А эти, — продолжал дежурный, — ни малого ни старого не жалели, всё говорили — «шоб свидетелей не было»… А всё ведь наши, православные!
Асакуса присел на табурет: «Где он до штабс-капитана дослужился?»
Дежурный будто услышал его немой вопрос:
— Из казаков я, забайкальских… Зыков моя фамилия. Иван Зыков. — И он на секунду опёрся одним кулаком об стол. — Виноват, господин полковник, ранение имею… Партизаны, краснюки голимые, деда, отца, братьёв… всех. Я ведь после даже и могил их не сыскал… баб только не тронули. Я уж, как Колчака расстреляли и Семёнов к вам подался, совсем было замириться хотел! А тут!.. — Он тяжело передохнул. — Ну и на восток. Посля Волочаевского побоища раненого привезли в Никольск-Уссурийский. Там отошёл малость, а рядом офицер долечивался, из разведки, ну и отрекомендовал кому следует. Там уж из подъесаулов в штабс-капитаны и переодели.
— И как… в контрразведке?
Дежурный молчал.
Асакуса стал нетерпеливо подёргивать носком сапога.
— Как — в контрразведке?
— Как, господин полковник! Известно как! Локти к затылку! А кровь, она всякая — красная, хучь русская, хучь китайская, хучь…
«…японская!» — мысленно договорил за него Асакуса.
— А здесь как? Помогаете? Красных и здесь… немало!
Глаза русского стали злыми и холодными.
— Никак нет, господин полковник! Я уж лучше, если будет дозволено, тут, у тумбочки послужу.
В наступившем молчании послышалось, как где-то в дальней камере пискнула крыса, Асакуса вздрогнул и побелел скулами. Его интерес к биографии дежурного исчез.
— Включите полный свет в коридоре и вызовите моего адъютанта. Я — в «особой».
Он встал и вытащил из кармана собственный ключ от «особой» камеры.
— Будет исполнено! — бодро откликнулся дежурный, понимая, что непонятный ему разговор окончен, и вдруг закричал: — Господин полковник, а сабельку-то! С сабелькой в камерут никак нельзя, для вашей же безопасности!
Асакуса раздражённо отрезал:
— Это не «сабелька», подъесаул! Выполняйте… — Он не договорил, подхватил рукою катану и захромал к дальней камере, за его спиной дежурный схватил трубку и стал крутить телефонный диск.
«Сабелька! Русскэ, дуракадэс!»
Дойдя до дальней камеры, он вставил ключ в замок тяжёлой, обитой дополнительными для звукоизоляции толстыми деревянными досками двери, ключ провернулся, не лязгнув, и дверь тихо отворилась.
«Смазали», — отметил он про себя.
В камере было темно,
полковник свободной рукой нащупал на внешней стороне косяка выключатель, камера залилась ярким светом.
— Принесите табуретку! — крикнул он дежурному.
В углу обитой по полу и стенам матерчатыми матами с низким сводчатым потолком камеры лежал раздетый догола человек. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, с сизым, наголо обритым черепом и такими же скулами и подбородком. Асакуса сел на появившийся табурет и глотнул воздуха. Тошнота забила горло.
— Дежурный!
За спиной зашевелилось.
— Где адъютант? Мигом!
Голый человек на матах лежал и не шевелился, только было видно, как мерно дышит его впалый бок.
Асакуса, не вставая с места, дотянулся и толкнул его в плечо концом ножен; человек не пошевелился, Асакуса толкнул сильнее. Человек вздрогнул, открыл глаза и, не поднимая головы, попытался разглядеть причину беспокойства, потом сжался ещё сильнее и, делая движения всем телом, стал отползать в угол камеры.
— Вставайте, Эдгар Семёнович!
Человек долго из-под опущенных бровей, закрываясь ладонью от яркой лампы, разглядывал гостя; через несколько минут он его узнал; медленно, опираясь то на одну руку, то на другую и двигая коленями, с трудом встал и прикрылся ладонями.
Перед Асакусой, слегка покачиваясь, стоял высокий, худой, измождённый человек, назвавшийся после перехода границы начальником Управления НКВД Дальневосточного края.
«Кожа да кости. Мешок. Длинный и сухой», — подумал Асакуса.
— Вам сейчас принесут одежду, скажите мне свой рост.
Человек напряжённо молчал.
— Я спрашиваю, Эдгар Семёнович, вы помните свой рост?
— Сто восемьдесят, — прошелестел человек сухими губами.
— Дежурный! — громко крикнул Асакуса.
— Я здесь, господин полковник, — в ухо ответил дежурный.
Асакуса вздрогнул, он не видел, что тот находится прямо за его спиной.
— Чёрт вас возьми, что вы на ухо орёте! Сообщите моему адъютанту, что его рост сто восемьдесят. Живо!
Глава 4
Полковник вышел из здания миссии, одетый в европейский костюм, русскую крытую шубу с бобром и бобровую шапку. Стояла обычная для февраля харбинская погода — солнце, мороз и пронизывающий, дующий на одной ноте ветер. Он без удовольствия оглядел низ стоящей колом шубы, ударил по ней рукой, чтобы расправить провислые от долгого нахождения на вешалке складки. «Какое всё тяжелое и неудобное. Может быть, потому, что новое?» — подумал он и тут же порадовался блестящим, чёрным, лакированным перчаткам на стриженом заячьем меху с прошитыми тремя расходящимися лучиками. «Английская работа». Он сгибал и разгибал пальцы, любуясь тем, как натягивается и блестит глянцем кожа. «Не эта, — он снова недовольно глянул на шубу, — русскэ медведь».
Полковник уже несколько секунд стоял на высоком парадном крыльце миссии, ожидая, когда подъедет машина. В руке у него была толстая трость, покрытая перламутровой инкрустацией. Как же это было всегда неприятно — переодеваться в европейское платье, к которому никак не подходила его катана.
«Но нельзя же ехать на конспиративную квартиру в форме и с мечом!»
В это время, слегка проскользнув по замороженному граниту, затормозил и остановился чёрный лакированный «Бенц».
«Как мои перчатки, — ещё раз порадовался Асакуса и сел в машину. — Только — немецкая работа!»
Когда в хорошо протопленной прихожей полковник с наслаждением освобождался от тяжести шубы и шапки, его гостя уже кормили в гостиной.
Из маленькой кухни, расположенной в конце длинного коридора, доносился запах борща и слышалось шипение.
«Наверное, жарят котлеты».
— Здравствуйте ещё раз! — сказал он, войдя в гостиную, и тут же ледяным голосом, не поворачиваясь, прошептал прислуге: — Вы что, хотите, чтобы он после вашего обеда дал дуба? Уберите мигом эту лохань и принесите простого чая! Сволочи!
Гостиная, куда вошёл Асакуса, была большая и светлая, обставленная мебелью из морёного дуба; диван и кресла затянуты белыми холщовыми чехлами, на столе такая же белая скатерть. В сочетании с белыми стенами, хрустальной люстрой в середине потолка, хрустальными бра и светлыми бежевыми занавесками на высоких окнах, которых в гостиной было два, в любую погоду тут было ощущение солнечного дня. Попадавшим сюда русским обстановка этой квартиры почемуто всегда придавала хорошее расположение духа.
В центре под люстрой за большим круглым столом сидел стриженный наголо человек, одетый не по сезону в летние парусиновые брюки и спортивную рубашку с отложным воротником, тот, с которым час назад Асакуса разговаривал в «особой» камере внутренней тюрьмы. Услышав слова Асакусы, обращенные к прислуге, он задрожал и вцепился побелевшими на костяшках от напряжения пальцами в края большой суповой тарелки, в которой в красном борще плавал не размешанный ещё кусок белой сметаны, метнул на Асакусу ненавидящий взгляд, но очень быстро его лицо помертвело, и взгляд потух.
Асакуса сел напротив гостя:
— Я не собираюсь мучить вас, показывая вам еду и отнимая её, но вам нельзя так много сразу. У вас… внутри все порвётся.
Он чуть было не сказал «разорвётся желудок», но вовремя опомнился.
— Налейте ему треть того, что было в этой тарелке, и без сметаны, только бульон. И шевелитесь, а то будете у меня как сапёры — одна нога здесь, другая там.
Через секунду стакан чаю уже стоял на столе, он был заварен крутым кипятком, так что него нельзя было дотронуться.
— Кстати, Эдгар Семёнович! Я с вами поздоровался, а вы со мной нет.
Гость сидел перед опустевшей скатертью и держался за край стола.
— Я понимаю, что вы изрядно намучились в нашем подвале, точнее сказать, — мы вас помучили. Но поймите и нас правильно…
Асакуса говорил это мягким, вкрадчивым голосом; злобу, вспыхнувшую на бестолковую прислугу, по недоразумению чуть было не закормившую до смерти недавнего узника, он уже выплеснул.
— …Вы пришли с такой, как нам показалось, красивой и необычной легендой.
— Это не легенда, — без интонаций, не разжимая сухих губ, медленно сказал тот, которого Асакуса называл Эдгаром Семёновичем.
— Это не легенда!.. — в тон ему задумчиво повторил Асакуса.
В этот момент в гостиную внесли ту же большую тарелку, но в ней розового бульона было только на донышке.
— Уберите хлеб, — устало приказал Асакуса. — Вы ещё отъедитесь, Эдгар Семёнович! Вы меня слушайте и ешьте, не стесняйтесь, часа через полтора вам ещё подадут. Так вот! Всё, что вы рассказали о себе и причинах вашего бегства из СССР, было для нас, — он на секунду задумался над подходящим словом и случайно услышал запахи из кухни, — настолько вкусно, что ни в каком сне привидеться не могло… разве возможно было просто так — взять и поверить?
Гость смотрел в тарелку и двигал пальцами, как будто разминал их, потом взялся за тяжёлую серебряную ложку, — его скованные движения не ускользнули от взгляда Асакусы.
«Его руки… забыли?»
Они в упор посмотрели друг на друга, и Асакусе вдруг стало неловко за своих помощников, которые чуть было не выбили из этого человека самое привычное. Видно было, что и гость тоже чувствовал себя неловко за свои руки, которые забыли такое простое — как держать ложку.
— Ну хорошо! Не стану вам мешать, поешьте, потом поговорим. Я минут на десять отвлекусь. Надо позвонить. Охрана! — крикнул он в дверь.
Он вышел.
В обставленной под кабинет узкой, как пенал, с высоким потолком комнате в конце коридора он сел на обитый тёмнокоричневой замшей диван. Здесь стены были окрашены спокойной охрой, окно занавешено почти непрозрачной тёмнозелёной портьерой, через которую солнечный день на улице только угадывался в виде более светлого прямоугольника. В отличие от гостиной свет тут был сумеречный и мягкий, как в доме его дядьки, когда после летнего тайфуна раздвигали сёдзи: в открывавшийся под соломенной крышей во всю ширину стены проём становился виден сад с глубокой, уходящей в черноту хвоей, а от земли и дорожек медленно снизу вверх в только что перебесившееся небо поднималась испарина.
В кабинете было не по-русски, и от этого хорошо думалось, и он постарался вспомнить облик человека, только что сидевшего перед ним: «У него какието… глаза! — Мысли текли медленно. — Пустые или голодные? Голодные!»
«Голодные! — подтвердил он про себя. — Какие же ещё?»
Глава 5
Асакуса сидел на замшевом тёмно-коричневом диване и слышал, как гость в дальней комнате стучит серебряной ложкой, видимо, по уже опустевшей тарелке.
Это произошло в октябре прошлого года, когда ему прямо на квартиру ночью позвонил дежурный по миссии и срывающимся голосом доложил, что на участке советской пограничной заставы «Турий рог», прикрывавшей границу от берега озера Ха́нка на юг, прямо против маньчжурского городка Миша́нь перешёл границу… дальше дежурный наотрез отказался чтото говорить по телефону и замолчал.
— Что? Кто перешёл?
Дежурный повторил, что по телефону он этого сказать не может.
— Что значит — не можете? — со злобой просипел ещё не проснувшийся Асакуса.
— Господин полковник! — умоляющим голосом промолвил дежурный. — Сегодня я, как назло, один. Разрешите, я пришлю за вами машину?
— Вы что, хотите, чтобы я ночью…
— Господин полковник! — Голос дежурного был полумёртвый. — Вы только приедьте, а там хоть казните. Докладную записку я уже подготовил.
Через полчаса Асакуса в дежурной комнате миссии читал коряво, с брызгами чернил написанную докладную и не верил своим глазам.
«Было отчего!..» — машинально поглаживая трость, как будто это была его катана, вспоминал он.
Когда он читал ту записку, на лице и на спине, несмотря на духоту в натопленном кабинете, выступила холодная испарина. В записке дежурного было указано, что на рассвете прошедших суток маньчжурский пограничный наряд арестовал перебежчика из СССР, назвавшегося ни много ни мало начальником Управления НКВД Дальневосточного края комиссаром госбезопасности третьего ранга Эдгаром Семёновичем Юшковым.
В это было трудно поверить.
Тогда, оторвав взгляд от бумаги, Асакуса спросил дрожавшего дежурного:
— Как к нам поступила эта информация? По телефону?
— Никак нет, господин полковник, с нарочным.
— Письменно, устно?
— Устно, господин полковник. Начальник Мишаньского пограничного гарнизона капитан Ояма прислал сюда своего переводчика.
— Русского? Где он?
— Русского, господин полковник, другого не нашлось по срочности дела. Спит он сейчас.
— Будите!
— Не получится. После звонка к вам я пробовал. Спит как мёртвый!
«Да! — вспоминал Асакуса. — Спал переводчик тогда действительно как мёртвый, до самого утра. А мы вокруг него ходили, как зимние волки».
Асакуса снова вспомнил облик человека, который сейчас, наверное, уже дохлебал жиденький борщок и ждёт, что с ним будет дальше. Он посмотрел на часы — прошло ровно десять минут.
«Ещё пять минут на чай, и надо идти, а то заснёт».
И он вспомнил, как тогда мчался в своём «Бенце» по пыльным просёлкам, по равнине и через перевалы, как ворвался в серый глиняный городок Мишань, где стояла пограничная полурота, состоявшая наполовину из японцев, наполовину из китайцев, как вышел из машины и не узнал её, побуревшую от жёлтой маньчжурской пыли.
В штабе его встретил не спавший уже вторые сутки начальник гарнизона, старый служака капитан Ояма, высокий, плотного телосложения, обутый посолдатски в ботинки и обмотки. Асакусу тогда поразил меч в руках этого служаки, такой же старинной работы, как и его, но расспрашивать было некогда. Капитан только кивнул за стенку, мол, спит, и указал пальцем на красную маленькую книжицу, лежавшую на столе поверх всех бумаг.
Ситуация была такова, что Асакуса отбросил все формальности с поклонами портретам императоров и докладами «по форме» командира гарнизона, уселся за стол и раскрыл эту книжицу. В ней была фотография человека в советской военной форме с петлицами и ромбами, с курчавой плотной шевелюрой на голове и мушкой усов и надписи, печатные и прописные чёрными чернилами, каллиграфическим почерком. Асакуса прочитал: «Начальник Управления НКВД Дальневосточного края… Комиссар государственной безопасности 3-го ранга…», «Действительно до…», печать, «Разрешено ношение и хранение огнестрельного оружия…», что-то ещё… Это что-то ещё и всё остальное слегка плыло перед глазами, Асакуса ни разу за всю свою службу не держал в руках таких документов.
«Да! Задали вы нам тогда задачу, господин комиссар третьего ранга Юшков Эдгар Семёнович!»
Он снова глянул на часы и вышел из кабинета.
В гостиной он обнаружил Юшкова бодрствующим и сидящим в кресле с папиросой.
— Как вы себя чувствуете?
Юшков не отреагировал и, судя по его виду, разговаривать был не расположен. Асакуса понял, что придётся начинать разговор сначала.
«Ну что ж! Начнём!»
— Эдгар Семёнович, вы мне можете не верить, но я вам поверил сразу!
Юшков иронично поднял брови.
«Ожил! Огрызается! — подумал Асакуса. — Сейчас бы подвесить тебя за правую… — Он посмотрел на правую поднятую с папиросой руку Юшкова. — Нет, за левую руку… Хотя нет! Нельзя! Оторвутся! И правая и левая!»
— Кто с вами работал? — спросил он.
— А то вы не знаете? — Юшков сказал это не разжимая губ.
— Да, вы правы, конечно знаю.
«Конечно знаю!» — повторил про себя Асакуса, глядя на измождённую фигуру своего гостя, его торчащие из рукавов и брючин худые руки и ноги.
«Но он и был нетолстый, когда пришёл!»
Тогда в Мишани Асакуса рассмотрел удостоверение необычного перебежчика и приказал начальнику гарнизона ввести его в канцелярию. Начальник, несмотря на свой возраст и грузность, мигом выскочил в соседнюю комнату и уже через секунду с силой вытолкнул оттуда согнутого человека в синих галифе и тёмнозелёной советской гимнастёрке с распахнутым воротом, без ремней и сапог. Человек не удержался на ногах, не успел выставить перед собой заломленные за спину руки и упал в пол лицом.
Асакуса поднял недоумевающие глаза на начальника гарнизона.
— Господин полковник! Кома́ттана! — Капитан чертыхался и захлёбывался от злобы, его усики на дрожащей верхней губе торчали и были усыпаны бисером пота. — Эта русскэ собака… — он не мог перевести дыхание, — он сам перешёл границу, его никто не звал! Он чуть не застрелил моего фельдфебеля и сломал руку рядовому первого разряда Яритомо…
В это время перебежчик, оглушённый падением, пришёл в себя и стал подниматься; он встал на колени, оперся на руки и в такой позе оказался боком у ног командира гарнизона. Ояма взмахнул мечом, Асакуса в долю секунды оценил движение капитана и неожиданно для себя, не вставая со стула, пнул перебежчика сапогом в плечо.
— Капитан! — заорал он.
Ояма застыл с поднятым в обеих руках клинком.
— Виноват, господин полковник, он ещё укусил меня за руку. Только что!
Капитан сделал шаг назад и кинул катану в ножны.
— Выйдите! Мне надо с ним поговорить!
Старый грузный Ояма неловко повернулся кругом, подняв пыль стоптанными каблуками солдатских ботинок, и, громко хлопнув щербатой, сбитой из грубых досок дверью, вышел.
Перебежчик уже сидел на коленях и об плечо гимнастёрки размазывал по щеке кровь. Удар Асакусы пришёлся русскому каблуком в лицо.
— Извините! — с досадой сказал Асакуса пояпонски. — Но сейчас то зачем вы укусили капитана?
Перебежчик поднял глаза, и полковнику стало ясно, что он его не понял.
— Хорошо! Спрошу вас по-русски! Зачем вы сейчас укусили капитана Ояму?
— Я бы вас всех, макак японских, перекусал.
«Вот так, — подумал Асакуса, — я его спас, а теперь впору самому доставать меч и рубить эту русскую собачью голову. Хорошо, что я выпроводил капитана».
Перебежчик тем временем отполз к стене и сел, привалившись спиной.
Полковник взял со стола красную книжицу, раскрыл и спросил:
— Это ваше?
— Да! — коротко ответил тот.
— Вы действительно начальник Управления НКВД Дальневосточного края?
— Уже нет!
— Это понятно. А до вчерашнего дня?
— До позавчерашнего.
Перебежчик отвечал на вопросы и смотрел на Асакусу с презрительной ухмылкой.
От внезапно вспыхнувшей злобы Асакуса готов был разорвать этого дерзкого русского, забить его головой об стену…
— Хорошо, до позавчерашнего! Ваша фамилия. — Асакуса пытался успокоиться…
— Юшков Эдгар Семёнович, — сказал перебежчик.
— А?..
— Всё, что написано в моём удостоверении, — правда!
Асакуса закрыл удостоверение и бросил на стол.
— С какой целью вы перешли границу Маньчжурской империи? — Гнев постепенно начал отпускать его.
— У меня не было выбора.
— Поясните!
Перебежчик потрогал разбитую щёку и отвернулся.
Асакуса повторил вопрос, русский молчал.
— Господин… Юшков, если вы действительно Юшков, — Асакуса поставил катану между ног и оперся на эфес, — тогда непонятно, вы сами перешли к нам, перебежали, а сейчас молчите?
Перебежчик молчал.
Асакуса посмотрел налево, в единственное в канцелярии окно — через пыльное стекло была видна спина охранника. Он перевёл взгляд на дверь, за ней сквозь щели просматривалась большая фигура, как понял Асакуса, капитана Оямы.
«Не убежит!» — подумал Асакуса и вышел на улицу.
Ояма вытянулся перед полковником.
«Наконец-то!» — подумал Асакуса и вслух тихо приказал:
— Постарайтесь, чтобы ваши подчинённые как можно скорее забыли про этого перебежчика. У вас есть какое— нибудь снотворное?
— Опий, есть! — удивлённо просипел Ояма.
— Дайте ему. Когда заснёт, я его заберу с собой. Всех свободных от службы отправьте на учебные занятия.
— Слушаюсь, господин полковник. — Лицо Оямы приняло удовлетворённое выражение. Он всё понял.
— За прилежание в службе будете поощрены.
Всё же борщ, чай и папироса разморили Юшкова; он сидел в кресле и слишком широко открытыми глазами смотрел на полковника.
— Постарайтесь не уснуть. Через час вам принесут ещё еды. Жить пока будете здесь, под присмотром моих людей. На улицу вас не пустят, но во внутреннем дворе этого особняка можете по полчаса в день гулять.
Юшков слушал.
— Какие предпочтёте газеты, наши эмигрантские или советские?
— Мне всё равно.
Асакуса вновь зажёгся злобой, но взял себя в руки.
— Эдгар Семёнович! — произнёс он. — Поймите! У вас есть два варианта — или умереть, а у нас способов доставить вам это удовольствие много, или выжить. Вы же перешли границу, чтобы выжить? Сейчас я вас оставлю, подкрепляйтесь, отоспитесь, а завтра я к вам приеду. С этого дня мы с вами будем видеться часто.
* * *
Асакуса вернулся в миссию, с удовольствием поставил трость в угол за книжный стеллаж и надел мундир. Катана привычно легла в руку.
«Какой он всё-таки упорный, этот Юшков Эдгар Семёнович!»
Он вытащил и бросил на стол папку с допросами, но читать или даже листать не было никакого смысла, потому что он их знал наизусть.
«Сегодня, — Асакуса посмотрел на перекидной календарь, — о! — удивился он, — 24 февраля! Вчера был День Красной армии! Двадцатая годовщина! Что ж это я не поздравил его? «Неуд», господин полковник, «неуд»!»
Он погладил сероватый листок.
«24 февраля. 1938 год. Четверг! Запомним этот день!»
Асакуса снова стал вспоминать всё, что было связано с этим человеком.
«Итак! Юшков перешёл границу в конце октября 1937 года…»
После завершения первого допроса в Мишаньском пограничном гарнизоне его, уже спящего, затолкали в «Бенц», и он повез его в Харбин. Профессиональным чутьем Асакуса угадывал, что этот переход не мог быть связан с какими— то хитрыми операциями русских — слишком высок ранг перебежчика, такими вещами не шутят. Советская пресса по поводу исчезновения начальника хабаровской госбезопасности упорно молчала, всего лишь было упомянуто о его «переводе на другую работу». Только из радиоперехвата стало известно, что в Хабаровск назначен новый начальник управления.
Главный вопрос, который мучил Асакусу всё это время, — что с операцией «Большой корреспондент», куда делся «Летов», что с Гореловым, связь с ними пропала, а Токио постоянно напоминал. Юшков, проработавший в Хабаровске год и прибывший туда из Москвы, из центрального аппарата НКВД, не мог об этом не знать.
Однако Юшков «замкнулся».
«Н-да!» Асакуса машинально перекладывал плотно исписанные иероглифами листы бумаги с текстами допросов.
«Есть над чем подумать!»
И он думал — ошибиться было нельзя. Думал всё это время, с самого октября, и ничего не сообщал ни в Мукден, в штаб Квантунской армии, ни в Токио, и это было опасно.
В Харбине он максимально засекретил пребывание Юшкова. На квартире, другой, не этой, а на самой окраине города, сначала работал с ним сам; прислуга жила там же, не имея возможности отлучиться в город, а после перевода Юшкова во внутреннюю тюрьму отправилась в 731-й отряд. Всю свою агентуру, в том числе и в жандармерии у Номуры, Асакуса направил на «вылавливание» любых слухов об «октябрьском перебежчике». Агентура молчала. Это давало надежду на то, что утечки информации пока не произошло. По его представлению капитан Ояма был повышен в звании и со всем своим гарнизоном отбыл на фронт в Центральный Китай, где героически сложил голову за микадо. Дежурный, первым сообщивший информацию о Юшкове, чем-то отравился дома и умер, переводчик Мишаньского погрангарнизона, доставивший информацию в Харбин, утонул на рыбалке.
«Чего я ещё не сделал?»
Практически всё! И перестрелку в сопках у границы к югу от Мишаня в день прихода Юшкова, и суету, которую толковый капитан Ояма умело организовал в своём гарнизоне, и бегство в СССР китайца, местного жителя, который видел, как из пограничного гарнизона «ногами вперёд» выносили носилки, на которых лежал кто-то под испачканной кровью советской шинелью.
Итак, дело оставалось за малым — разговорить.
Но Юшков молчал.
На все вопросы о руководстве управления, оперативном составе и работе против Японии, то есть Маньчжурии, он отвечал или чтото невнятное, или отмалчивался.
И очень не нравились полковнику Асакусе широкие ноздри переводчика, а на самом деле руководителя харбинской жандармерии Номуры. У того была своя связь с Токио.
Глава 6
В пятницу, 25 февраля, Асакуса рано утром поехал на конспиративную квартиру прямо из дома.
Прислуга доложила, что «гость» прогуливается во дворе уже двадцать минут.
«Ну что ж! Десять минут у него ещё есть!»
Юшков зашёл в гостиную без пальто и шапки, но в валенках, мокрых от снега и липших к натёртому воском паркетному полу. Его бледные щёки горели пунцовым.
«Как всё-таки русские приспособлены к морозу. Прямо их стихия!» — невольно подумал Асакуса и молча пригласил его сесть к столу.
— Как вы освоились здесь?
— Хорошо, — ответил Юшков, — только очень светло, режет глаза.
— Перейдём в кабинет?
— Нет, спасибо, зато здесь как летом на юге!
Только сейчас Асакуса заметил на ломберном столике ворох газет, харбинских и советских.
— Осваиваете?
— Слишком много. Ещё не переварил. А какой сейчас месяц, а то я вашего охранника спрашиваю, а он всё «Не положено!» да «Не положено». — Юшков привстал в кресле и кивнул на ломберный столик: — Разрешите?
— Конечно!
Он подошёл к столику и из кучи газет вытащил одну.
— Это последняя, «Известия», датирована, — он повернул её, — 19 декабря.
— Кстати! — вспомнил Асакуса, — Эдгар Семёнович, поздравляю вас с Днем Красной армии!
— Сегодня 23 февраля?
— 25-е, но вчера я забыл, извините!
— Жаль, надо было бы выпить!
— Вы на 23-е всегда выпивали?
— Всегда, хотя наш праздник — 20 декабря.
— День ЧК!
— Так точно! — Юшков сказал это с иронической улыбкой.
— И тоже выпивали?
— Конечно! В торжественной обстановке!
— Много же у вас праздников, работе не мешало?
— Нет, только помогало — каждый раз как последний.
Разговор начинал нравиться Асакусе. «Неужели хурма созрела?» — с нетерпением подумал он.
— Вы, наверное, боитесь, что я сейчас снова замолчу? — Реплика Юшкова была неожиданной. — Там, в Мишани, на границе, я мог только догадываться — кто вы.
— А сейчас?
— Мне просто надоело.
— Что именно?
— Мне стало всё равно, где и когда умереть.
— И сейчас тоже?
— Сейчас нет! Больно вчерашний борщ оказался хорош.
— Как у мамы в детстве?
— Мою маму убили в Одессе во время еврейского погрома, и свой первый борщ я съел после революции.
Асакуса понимающе кивнул и, зная сентиментальность русских, спросил с участием:
— А чем вас кормила мама?
Лицо Юшкова посерело.
— Извините! — понял Асакуса свою оплошность. — Я имею в виду, что в Харбине есть целое еврейское землячество. Хотите, пригласим повара оттуда?
— А потом отправите его и всё землячество в полном составе в 731-й отряд? Не надо. Они и так натерпелись.
Асакуса смолчал, а потом все же повторил вопрос:
— И где вы съели свой первый борщ? В Ростове?
— Нет, раньше. В Одессе.
— В ЧК?
— А где же ещё?
Полковник вспомнил рассказы своих подчинённых из русских офицеров, которым в восемнадцатом удалось уйти от расстрелов в Киеве, в Одессе, в Питере или Ростове.
«После расстрелов, наверное, очень подходяще поесть борща — тоже красный. Да с водкой! Революционное блюдо!»
— Кстати, вы позавтракали?
— Да, спасибо.
Асакуса встал, подошёл к высоким, в деревянном окладе, с резным стеклом напольным часам, открыл дверцу и ключом, который висел на длинной серебряной цепочке, завёл их.
— Вот что, Эдгар Семёнович. Я вижу, что у вас ко мне наконец появилось доверие. Я не ошибся?
Юшков неопределённо повёл плечом.
— Хочу облегчить вам задачу!..
«Сейчас пощупаем, созрела ли хурма и когда она сможет упасть к ногам?»
— … «Летов», это настоящая фамилия? — спросил Асакуса и положил на стол фотографический снимок изображением вниз.
— А вы — точно полковник Асакуса? — Юшков с улыбкой потянул руку к фотографии.
«Сейчас я тебя убью!» — бросилось в голову Асакусе, и он резко подвинул фотографию к себе:
— Господин комиссар третьего ранга, мы с вами пока ещё не поменялись местами… Как он выглядел?
Юшков вдавился в кресло и как будто бы уменьшился, от этого и от его худобы показалось, что кресло стало громадным
— Обычно!
— Кто? «Летов»?
— Вы же спрашиваете про «Летова»?
Асакуса увидел, что гость, сказав это, зажмурился от собственной дерзости, как перед ударом, которого он ждёт по голове. Но какая наглость со стороны полутрупа играть в игры! Казалось, что хурма уже набрала спелость, но оказалось, что под ноги падать она ещё не собирается. Асакуса машинально погладил трость.
— Жалеете, что это не ваша знаменитая сабелька? — Тон Юшкова стал язвительным. — Так вы можете меня этой тростью… одним ударом! Это же вишня? Мне хватит! Только инкрустация посыплется…
— Откуда вам известно про мою… — Асакуса снова готов был сорваться, так ему ненавистно было слово «сабля», а тем более «сабелька», и вдруг его разом как оглушило: «Они всё-таки знают «Летова»! «Большой корреспондент» — это их большая игра!!!»
— …Если кто-то работал против полковника Асакусы! Как он может не знать про его… — Юшков сделал паузу, — катану́?
Последнюю фразу Асакуса почти не расслышал; на долю мгновения кровь отлила у него от головы; зала, и без того светлая, стала белой; в эту секунду он увидел, как силуэт человека, сидевшего перед ним, его бритый череп, острые плечи слились с белым чехлом кресла, и только чёрная мушка усов виднелась под острым, длинным, как клюв, носом.
«Тэнгу! — бросилось ему в голову. — В точности как мой окимо́но — Тэнгу, леший, оборотень, только веера в руках нет».
Силуэт сидел в кресле и уже обмахивался сложенной газетой.
«Есть! И веер в руках — есть!»
— Господин полковник! Вам дурно? — услышал Асакуса будто со стороны.
Он сморгнул остекленевшими глазами, силуэт снова стал Юшковым, тот сидел бледный, но с усмешкой на губах и не переставая обмахивался газетой.
— Здесь душно, господин полковник! Прикажите, чтобы топили поменьше, у дома толстые стены, они хорошо держат тепло. Это ведь русские строили?
Асакуса положил на колени вспотевшие холодные ладони и сказал чужим голосом:
— Во-первых, на конспиративные квартиры я не езжу в форме. И вам, Юшков, это должно быть понятно. А кроме того, я с ней, как вы изволили назвать — сабелькой, заходил к вам в камеру.
Юшков с силой отбросил газету:
— Вы думаете, в камере я что-то мог разглядеть или понять? Когда вам вставят в з@адницу мотоциклетный насос и начнут надувать, как шину… вы думаете, это обостряет зрение?
Асакусе захотелось плеснуть себе в лицо холодной воды или набрать в пригоршни снега.
— Ну вот, господин Юшков, всё и решилось. Вы, наверное, уже поняли, что, отреагировав на фамилию «Летов», вы, сами того не желая, ответили на все мои вопросы. Поэтому вы нам больше не нужны.
Юшков сидел в кресле и в глазах Асакусы начал как бы увеличиваться до нормальных размеров, уже не было видно, что он чего— то боится, и Асакуса понял, что получилось всё наоборот, что на самом деле не он, а Юшков добился своей цели.
— И «Летов», и Горелов, и остальные, с кем работала ваша сахалянская резидентура, — всё это была наша почти десятилетняя операция «Маки Мираж», и дезы вы наелись на многие ордена и повышения в чинах. Знаю, что майор Кумадзава с каждым донесением от, как вы его называете, «Летова», он же Лазарь Израилевский, ездил к вам из Сахаляна в Харбин лично. Могу вам даже описать Кумадзаву — он с некоторых пор, после тридцать второго года, после путча генерала Ма Чжаншаня, взял в привычку выходить на сахалянскую пристань, прямо напротив нашей пограничной вышки, что на набережной Благовещенска, и мочиться в светлые воды реки Чёрного Дракона, в наш Амур! Мы его даже засняли на кино. Жаль, не могу вам показать! Смешная фигура, похожа на мою, такая же сухая жердь!
Юшков говорил уверенно, с самодовольным видом и продолжал чтото говорить дальше, легко, весело, то обмахиваясь газетой, то кладя её поперёк на подлокотник. Асакуса смотрел, слушал и не мог понять, что за человек перед ним сидит. Он то не слышал его слов и только видел худую фигуру, то слышал, и тогда, в эти моменты, до Асакусы доносились обрывки фраз:
— …а сейчас, и ещё не один год, да не один, в Хабаровском, например, управлении будет некому работать…
— Почему? — механически спросил Асакуса.
— Там сидела, воцарилась, непуганая банда троцкистов-зиновьевцев, во главе с этим барином — Дерибасом, все друг друга покрывали… знаете как рука руку моет… вы меня понимаете? Богданов, Шилов, да и почти все! — И Юшков махнул рукой.
Под напором его слов Асакуса начал приходить в себя. Его уже не бросало из холода в жар и обратно, и сейчас ему больше всего хотелось оказаться одному в своём кабинете. А лучше за ширмой в чайной комнате, а ещё лучше на дядькином татами летом после дождя и бесконечно смотреть, как в просвете открытых раздвижных стен-сёдзи с крыши стекают сияющие капли, похожие на нити жемчужных бус…
— Да вы меня не слушаете совсем!
Асакуса собрался, мысленно встряхнулся, но больше слушать уже не мог, надо было срочно ехать в миссию, надо было всё обдумать.
Он резко поднялся из кресла:
— Господин Юшков, ваша информация, конечно, очень важная, но, как вы сами понимаете, мы никогда не брали её в расчет так серьёзно, как вы полагали у себя там, в Москве или Хабаровске.
Юшков насмешливо развёл руками, но Асакуса резко развернулся, так что его раненая нога хрустнула, и через плечо бросил:
— Отдыхайте, всё вспоминайте, вам принесут бумагу и ручку — пишите всё, что помните и знаете. Завтра продолжим.
Уже у двери полковник неожиданно услышал изза спины тихий, как выдавленный, шипящий голос:
— Не надо было меня с первого шага по вашей земле бить сапогом в морду!
«А хурма-то — с зубами, сама кого хочешь сожрёт!» — выходя из гостиной, подумал он.
Евгений Анташкевич. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Желающие приобрести дилогию "Судьба нелегала Т." и (или) сборник рассказов "Флотский Дзен" обращаться ok@balteco.spb.ru
======================================================
Дамы и Господа! Если публикация понравилась, не забудьте поставить автору лайк и написать комментарий. Он старался для вас, порадуйте его тоже. Если есть друг или знакомый, не забудьте ему отправить ссылку. Спасибо за внимание.
Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно!
======================================================