Предыдущую главу читайте здесь
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава 1
Тельнов рывком сел на заскрипевшей кровати, одеяло упало к ногам, несколько минут он оцепенело сидел, потом кулаками стал тереть глаза, размазывая по лицу слёзы, и силился чтото вспомнить, поднял одеяло и уголком вытер лицо.
«Слезы?.. Почему слёзы? Я плакал во сне? Мне что-то приснилось?..»
В тёмной комнате тихо тикали невидимые ходики.
«Который час?»
Он не стал включать электричество, потянулся за спичками зажечь керосиновую лампу, свет от неё был не таким холодным и мрачным. Ходики показывали без минуты шесть, было ещё совсем рано. Тельнов встал и, не надевая вязаных носков, прошёл к столу и налил из графина воды, рядом с графином лежал его холщовый мешочек с иконками, и тут холод прошёлся по его спине.
«Москва! Я видел во сне Москву!»
Кузьма Ильич на ослабевших ногах снова сел на кровать и попытался вспомнить.
«Моховая!»
Он вспомнил, что видел себя идущим по Моховой, потом по Охотному Ряду, вот он проходит мимо Большого театра, доходит до угла Малого и начинает подниматься вверх к Лубянской площади и почемуто сразу на ней оказывается. Он видел, что это Москва, его Москва, но не мог её узнать — вот Лубянская площадь, она пустая, зимняя, заваленная грязным снегом, и вдруг на его глазах она заполнилась народом, люди бегут, чёрные, в зимней одежде в шапках. Или это не Лубянская площадь? Да нет же ⸺ Лубянская, а это Красная — вот её брусчатка, вот Никольская башня в ажурной готической вышивке с надвратной иконой святителя Николая… А народ всё бежит, но уже не бежит, а беспорядочно мечется; налетают казаки, или нет, это красные казаки, в красноармейских шлемах с острым верхом; идёт рубка, снег становится алым, и над этим алым снегом встаёт на круглом высоком постаменте памятник. Никогда в середине Красной площади не стояло памятника высокому человеку в длинной пехотной шинели. На памятник Минину и Пожарскому, действительно стоявшему почти в центре Красной площади, он не похож. Кому этот памятник? Кто этот человек? Тельнов его не узнавал. Вдруг на месте головы у памятника возник красный огненный череп. Народ мечется между казачьими конями и падает на снег. На Никольской башне уже нет иконы, и виден только красный кирпич внутри белого каменного оклада, а в окладе пусто. Огненный череп медленно отделяется от памятника и, оставляя за собой светящийся тающий след, летает над площадью и людьми и подлетает к неподвижно стоящему посреди хаоса Кузьме Ильичу, всё ближе и ближе, становится горячо, уже обжигает, Кузьма Ильич пытается загородиться, череп застывает, громадный, из-за него ничего не видно, слепит…
Кузьма Ильич тряхнул головой: «Фу, чёрт! Прости господи! Надо же такому присниться!» — и почувствовал, как у него леденеют и отнимаются руки, он опёрся о колени и попытался встать, но ноги не слушались.
«Череп! — с трудом проворачивал мысль Кузьма Ильич. — Череп! Это ведь про этот череп рассказывал Александр Петрович. Он ему тоже когда-то приснился, когда там… в тайге… рядом с раненым китайцем… Точно — он!.. А сейчас приснился мне!»
Маленьким язычком пламени подсвечивала керосиновая лампа.
«…А после этого у Александра Петровича начались неприятности. В двадцать четвёртом дорогу забрали красные и его уволили с работы… что-то ещё было — у Сашика воспаление лёгких…»
Кузьма Ильич посмотрел на ходики, они показывали шесть с четвертью.
«Если я сейчас оденусь, то к службе ещё успею».
Он передохнул, перекрестился на образа и начал одеваться.
* * *
По Разъезжей Тельнов пошёл вниз к Садовой. До мужского монастыря Казанской Божьей Матери идти было далеко,
но Кузьма Ильич был привычный, он исходил пешком весь Харбин, никогда не садился ни в трамвай, ни в таксомотор и, уж боже упаси, к рикше.
Было ещё темно, под ногами чернела брусчатка, и только коегде под редкими фонарями отсвечивала прозрачная натоптанная наледь.
«Хоть бы снежку насыпало, всё было бы не так мрачно и холодно!»
Он уже почти дошёл до перекрестка Разъезжей и Речной, дальше повернуть налево, перейти по мосту через покрытую посеревшим льдом Мацзягоу и выйти на широкое Старохарбинское шоссе, а там и монастырь.
«Охо-хо! Кругом темень и неве́дение!»
Неспешной походкой, шаркая подшитыми тяжёлыми валенками, Тельнов шёл по ночному безлюдному Харбину.
«И суета!» — почемуто пришло ему в голову.
Он уже ступил с тротуара на дорогу, как вдруг мимо него, в полуметре, обдавая гарью выхлопных газов, изза угла с визгом резины по мостовой выскочил блестящий чёрный лимузин с выключенными фарами. Почти не сбавляя хода на повороте, машина промчалась мимо остолбеневшего Тельнова вверх на Разъезжую. Кузьма Ильич замер в растерянности, не зная, куда ему ступить дальше.
Он узнал, это была машина советского генерального консульства.
Ещё секунду он, оглушённый, стоял на месте, затем инстинктивно отшагнул назад на тротуар, и тут же, вслед за первой, с таким же визгом, промчалась вторая машина. Тельнов узнал и её — это была машина японской жандармерии.
«Бесы! — промелькнуло голове. — Чисто бесы!»
Он ещё немного постоял, опасаясь, не мчится ли ещё кто-нибудь; перекрестился и, оглядываясь по сторонам, перебрался на противоположную сторону улицы.
«Чего люди гоняются друг за дружкой, ради какого куска в такую рань не спят? Ведь тут им не Япония и не Россия».
В храме на утренней службе народу было много и от этого на душе Кузьмы Ильича потеплело.
Служба шла, меленько в разных местах храма горело много свечей, их загораживали тёмные спины, но под киотами было светло. Кузьма Ильич подошёл к образу Спасителя, спины перед ним расступались, он зажёг и поставил свечу, настоящую, восковую, в церкви пахло так, что слёзы невольно накатывали на его небритые щёки. Пахло как в детстве, когда московские тётки водили его, сироту, в церковь Зна́мения на Шереметьевом дворе, что на задах университета, оттуда Кузьма Ильич и помнил и этот запах, и этот свет.
На клиросе пели.
Из левой двери алтаря вышел батюшка, подошёл к открытым Царским вратам и стал читать отпустительную молитву:
— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матере, преподобных и богоносных отец наших и всех святых!.. — перекрестился и ушёл в правую дверь.
Кузьма Ильич хорошо помнил, как молились его тётки. Они всегда ходили в церковь вместе, падали на колени, размашисто крестились, молились истово. Его, тогда ещё маленького, это пугало, они заставляли его тоже становиться на колени и, молясь, зорко следили за ним, а после церкви и молитв, и он это видел, бранились между собой, потихоньку пили из профессорских запасов разных наливок, а потом подливали кипячёной водички, чтобы было незаметно и не закисло. Он помнил, как молились торговцы из охотнорядских лавок, и дрались пьяные, и убивали друг друга, и их отпевали.
Кузьма Ильич молился:
— …Помилуй нас!
Под молитвенные голоса с клироса и взмахи руки регента Кузьма Ильич уходил в себя и как бы, как он сам говорил, воспарял, он слушал пение, тихо пел и думал обо всем том, что его тревожило и всегда, и сейчас…
— …Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробе живот даровав… — послышалось ему с клироса.
«Господи, прости! Что это я? В это время этого тропарято и не поют!» — вздрогнул Кузьма Ильич и настроился на пение:
— …Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякие скверны, и спаси, Блаже, души наша! Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный!..
Тельнов перекрестился, оставшиеся в левой руке свечи подтаивали и согревали ладонь, и он снова задумался.
«Господи! За какие грехи Ты караешь нас! За какие грехи мы уже столько лет бросаемся в битвы и истребляем друг друга! Беглые мы, беглые! Пришлые и беглые!»
Слово «эмигранты» Кузьма Ильич не любил и старательно его избегал, в нём было чтото холодное, книжное.
«Пришлые, беглые и гонимые!»
— Всякое дыхание да хвалит Господа… — пели хорошо слаженные голоса.
«…Да хвалит Господа!..» — повторял Кузьма Ильич и увидел, как вышел священник и провозгласил:
— Слава Тебе, показавшему нам свет!
Хор вторил:
— Слава в вышних Богу, и на земли мир, и в человецех благоволение…
Тельнов с грустью слушал эти слова: «Нет в человецех благоволения. Нету его! На этой земле — не— ту!»
Служба кончилась, Кузьма Ильич поставил свечи и «за здравие» и «за упокой», замер у образа Казанской Божьей Матери и с народом стал выходить из храма.
Уже почти рассвело, и тихо, в безветрии падал снег.
«Услышал Господь мою молитву!» — глядя на медленное кружение снежинок, подумал он.
Умиротворённый, Кузьма Ильич направился домой, хотя мысль о виденной им погоне время от времени беспокойством отдавалась в его сознании, но по пути это забылось.
За его спиной тихо шёл Сорокин.
Глава 2
Асакуса исподлобья, не поднимая головы, посмотрел на своего гостя, потом глянул на советский перекидной календарь, который ему прислал его коллега из японского посольства в Москве; вырвал вчерашний листок за 23 февраля 1938 года и заложил страницу лежавшего на столе раскрытого формуляра Бюро по делам русских эмигрантов, потом спросил:
— Прочитали? Номура-сан?
Номура поднял палец, прося секунду подождать, потом снял очки и отложил в сторону прочитанный документ.
— Да, Асакуса-сан, прочитал, но ничего нового. У нас данные те же самые.
— А что, по вашим данным, сейчас происходит вокруг Родзаевского?
— Тоже ничего особенного. Известно только, что он очень сильно раздражён чрезмерной активностью своего американского, как он его называет, «соратника» — Вонсяцкого.
— Никакой он ему не «соратник»!
Асакуса с выражением досады на лице встал из кресла и, прихрамывая, пошёл в дальний угол кабинета, куда только что внесли и поставили на чайный столик кипящий самовар.
— «Соратник» — это, надо понимать, когда люди вместе борются за чтото. А за что бороться этому сытому мужу американской миллионерши? Для него это просто театр и возможность «прозвучать», стать известным. Надо же? Приехал в Шанхай со своим биографом. Вот вам и вся борьба! — Асакуса секунду помолчал. — В Америке фашизм приживается плохо. Они слишком неорганизованны или, как они сами говорят, свободны, чтобы подчинить себя одной идеологии. И что там может сделать один русский эмигрант, этот Вонсяцкий? — сказал Асакуса и без перехода обратился к собеседнику порусски: — Вам чай в чайную чашку или в стакан с подстаканником?
— В стакан, господин порыковник, конечно, в стакан с подстаканником и, есри можно, с кусочком сахара «вприкуску», как говорят русские, — по-русски ответил Номура.
— Вприкуску! — задумчиво повторил Асакуса, положил в блюдце несколько кусков колотого сахара и стал разливать чай.
Номура было снова взялся за бумаги, но тут же поднял голову и по— русски спросил:
— Асакуса-сан, откуда у вас такая привязанность к русскому чаю, подстаканникам и самовару? Со мной всё ясно, я родирся и вырос на Карафуто́, среди русских, и уже почти двадцать рет живу здесь, в Харбине. И жена у меня, как известно, русская, а вы?
Асакуса с улыбкой повернулся к Номуре:
— Церемоний меньше. Особенно когда просто хочется чаю или когда пьёшь его с человеком, родившимся и выросшим на Сахалине и больше двадцати лет живущим среди русских.
Довольный шуткой собеседника, Номура рассмеялся, показывая свои длинные зубы, потом снова надел очки и, перелистав пачку бумаг, вытащил одну из них.
— У вас тут есть сообщение об очередном собрании фашистов Родзаевского и упоминается Сорокин. Он вам ещё интересен? Или этому вашему молоденькому лейтенанту — Коити?
Асакуса поставил стакан.
— Был интересен. Я «подвёрстывал», — он снова перешёл на русский, — этого Сорокина под Родзаевского. Одно время они были очень близки, а мне надо было знать, чем дышит моя правая рука по Бюро российских эмигрантов.
— И какая поручирась «вёрстка»? — Номура соревновался с полковником в знании русского языка, оба владели им блестяще. — Здесь вот какая «петрушка» поручается…
Полковник, не переставая разливать чай, перебил собеседника:
— «Петрушка» получается «кудрявая»…
— Да уж куда «кудрявее». — Номура старался не дать Асакусе выиграть эту маленькую баталию.
Оба улыбнулись.
— …Ну а есри серьёзно, — Номура нахмурился, — не нравится мне посреднее время Сорокин. Не нравится! — Он помолчал и продолжал на японском: — Вы его нам передали и попросили, чтобы он поработал по своим старым связям. Не так ли?
Асакуса кивнул.
— Так вот! Мы дали ему задание приглядеть за домом Адельбергов…
Когда Номура упомянул фамилию Адельберга, полковник насторожился.
— …Это было сегодня утром! Где-то около шести утра он встал на точку и увидел, как из их дома вышел этот, старик…
— Тельнов, — подсказал Асакуса.
— Да, Теринов! — Номура повторил за Асакусой русскую фамилию. — И Сорокин зачем-то пошёл за ним. Причём не пошёл, а побежал, и не просто побежал, а обогнул квартал и, вместо того чтобы просто идти за Териновым, даже обогнал его по параллельной улице…
Асакуса с удивлением посмотрел на Номуру:
— А что же тут странного? В шесть утра город пустой, и Сорокин, вероятно, не хотел, чтобы Тельнов его увидел! — Фамилию Тельнов Асакуса произносил, чисто выговаривая букву «л», зная единственный изъян Номуры в русском языке, — как большинство японцев, он, особенно когда волновался, вместо «л» говорил «р».
Номура досадливо поморщился:
— …Ему не надо было никуда идти. Вовсе! Ему надо было стоять и смотреть за домом.
— А смысл?
— В том-то и дело, что — смысл!
— ???
— Мы ведём слежку за всеми сотрудниками советского консульства…
— Известно!
— Рапищев…
— Знаем Лапищева!
— Рапищев, — Номура от волнения с ещё большим нажимом произнёс «р» вместо «л», — Рапищев вот уже несколько раз, ночью, останавливался в разных местах, но всегда где-то близко к Разъезжей, где живут Адельберги. Сначала он на полном ходу выезжает из консульства, устраивает нам ночные гонки по городу, а потом пытается остановиться как можно ближе… к!.. А там, вы же знаете, низкие заборы, штакетник, сады… Все прозрачное! Там не спрячешься! — Номура передохнул. — Мы не можем идти за ним вплотную, приходится наблюдать с какого-то расстояния, и что происходит, когда его машина останавливается и попадает в мёртвую зону, мы не видим, поэтому поставили Сорокина недалеко от дома, а он, скотина, пошёл за этим Териновым, и мы снова пропустили момент остановки Рапищева.
— Да, неладно вышло! — по-русски произнёс Асакуса.
— Нерадно! Нерадно! — не заметив издёвки, порусски повторил Номура.
— И так и не увидели, зачем остановился Лапищев?
— Так и не увидери. А очень бы надо бы…
«Ну и поделом вам!» — с удовлетворением подумал Асакуса, потрогал яркий сияющий горячий бок самовара и сказал:
— Я думаю, Номура-сан, что пора эту «петрушку» превратить в «бревно».
В этот момент Номура с хрустом разгрызал своими большими зубами кусочек сахара и не расслышал, что сказал полковник.
— Во что превратить? — переспросил он.
— В «бревно!» — повторил Асакуса.
— Вы хотите, чтобы мы сдали его в 731-й отряд? Зачем?
— Затем, чтобы ему там привили какую-нибудь оспу, или холеру, или сифилис, пусть он хотя бы нашим врачам послужит как подопытный материал, если он не может выполнить таких простых заданий.
Оба на некоторое время замолчали, Асакуса вытащил из стакана ложку и положил на блюдце рядом с кусочками колотого сахара.
— Номура-сан, мы с этим Сорокиным пытались работать довольно долго, ещё когда он служил в китайской полиции, но всё оказалось впустую. — Он сделал паузу. — А может и навредить, сам того не осознавая! Сильно пьёт и становится невоздержан в своих откровениях. Из-за этого его даже Родзаевский отодвинул от себя…
Номура прихлёбывал чай и внимательно слушал. Он чувствовал, что полковник говорит что-то не то, но входить в контры с Асакусой было не в его интересах. Уже много лет, ещё до того как армия микадо заняла Маньчжурию, он руководил в Харбине тайной японской жандармерией, а после 1932 года стал её фактическим начальником, хотя и числился в переводчиках, и делал это с большой выгодой для себя: торговля опием и содержание притонов приносили хороший доход. Когда Маньчжурию оккупировали и появилось множество японских чиновников, ему пришлось выдержать не одну баталию с ними, чтобы не упустить из рук этот выгодный бизнес. С назначением Асакусы сначала начальником русского отдела, а потом заместителем начальника Харбинской ЯВМ борьба за опиум немного стихла. Асакуса этим почти не интересовался.
— Поэтому, — продолжал полковник, — может быть, не стоит ему давать подобных заданий. — Он отпил глоток. — Может быть, отправлять его в 731-й отряд ещё и рановато, но, Номурасан, давайте подумаем о том, как можно было бы использовать его болтливость в наших интересах. Вы понимаете, о чём я говорю?
После окончания еженедельного совещания с Асакусой по обмену информацией, Номура сел в машину и, отвечая на молчаливый взгляд водителя, сказал:
— Покатаемся.
Водитель дал сигнал, дежурный открыл ворота миссии, и машина выкатилась направо, на Больничную улицу.
«Дался ему этот Сорокин!»
Финал разговора с полковником обеспокоил Номуру, и это его очень раздражало — Асакуса, он это чувствовал, чего— то недоговаривает.
«Постоянно подбрасывает мне этих русских. Местных. Эту помойку! Политические отбросы! Им бы объединиться… создать что-то боевое, единое… а они перессорились, раздробились, сбились в какието мелкие группы, партии! Тараканы!!! Именно — тараканы! Только тараканы всегда живут кучей, но никогда вместе! — Номура не мог успокоиться. — А с другой стороны, в чём его вина, это же я первый упомянул Сорокина!» Машину мирно покачивало на мостовой, а Номура раздражался всё больше: «Он сделал правильное дело, объединил русскую эмиграцию, создал БРЭМ, хотя и БРЭМ буксует… Да при чём тут БРЭМ? Ерунда! Дело не в этом!»
Он уже понимал, что дело действительно не в этом, а в чёмто другом, чего он не знает, и это выводило его из себя.
«Адельберг? Зачем ему этот старый офицер? Нет! Что-то есть ещё, чтото более важное! Надо всё обдумать в спокойной обстановке!»
Проехав по виадуку над железной дорогой, водитель повернул на Участковую.
Номура уже окончательно был уверен, интуиция подводила его редко, что в ведомстве Асакусы что-то случилось важное, но что? И что он будет докладывать в Токио? Тут одним опиумом не обойдёшься…
«Дора!»
Номура подскочил на сиденье и судорожно застучал пальцами по плечу водителя:
— В Фуцзядянь! На Шестнадцатую! К Доре!
«Она успокоит!» — закончил он про себя.
Евгений Анташкевич. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Желающие приобрести дилогию "Судьба нелегала Т." и (или) сборник рассказов "Флотский Дзен" обращаться ok@balteco.spb.ru
======================================================
Дамы и Господа! Если публикация понравилась, не забудьте поставить автору лайк и написать комментарий. Он старался для вас, порадуйте его тоже. Если есть друг или знакомый, не забудьте ему отправить ссылку. Спасибо за внимание.
Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно!
======================================================