Предыдущую главу читайте здесь
Глава 7
В чайной комнате, отделённой ширмой от хорошо протопленного кабинета, было прохладно.
Асакуса, чтобы не смять, расправил на коленях складки широких из плотного шёлка хака́ма и сел на корточки рядом с очагом. Древесные угли ещё немного дымили, но уже горели ровным синеватым огнем, грея чёрные бока низко подвешенного котелка с водой. Ни хака́ма, ни безрукавка хао́ри, надетая на нательное дзюба́н, не грели, но Асакуса этого не чувствовал. Когда прохлада дотрагивалась до кожи, он протягивал руки к огню и согревался, глядя, как в котелке над водой то появлялось белёсое, чуть видимое облачко пара, то его, как туман над зимним морем, сдувало, и через секунду-две оно появлялось снова.
Иногда он брал в руки Тэнгу. Тёплое палисандровое дерево грело пальцы, и Асакуса всматривался в резное лицо фигурки, похожей на толстого человечка, одетого в птичий маскарадный костюм с большими опущенными крыльями.
Это был его окимо́но с пяти лет, как только он начал помнить себя в доме своего дядьки, старшего брата отца. Дядька подарил этого лешего и всегда говорил, что он страшен только для плохих людей, а хорошим он помогает одолеть гордыню и тщеславие. Маленькому Сю́ну было тогда непонятно, что такое гордыня и тщеславие, но он верил дядьке.
Когда дядька, старший мужчина в семье, умер, к лешему Тэнгу от умершего добавилась старинная фамильная катана. Это было самое большое богатство, которым ныне владел полковник Асакуса Сюн.
У него, правда, был ещё один окимоно — Фукуро́кудзю, его дала мать, когда по древнему обычаю отдавала маленького Сюна на усыновление бездетному старшему брату мужа. Сейчас мирный китайский божок Фукурокудзю стоял на письменном столе Асакусы, там, за ширмой, в кабинете, а Тэнгу в чайной комнате охранял подставку с катаной и вакидзаси. Не так давно самураи носили за поясом два меча, а сейчас короткий вакидзаси в одиночестве, в ожидании своего часа оставался на подставке. Вот его-то и охранял маленький, размером с мизинец, бесстрашный и верный Тэнгу. Длинный, похожий на наконечник копья, острый клюв этой то ли птицы, то ли человека свисал и почти закрывал искривлённые оскаленной улыбкой губы. Гладкая голова Тэнгу глубоко ушла в плечи, точнее, в крылья, и он напоминал нахохлившегося под дождём ворона на написанной чёрной тушью миниатюре, висевшей здесь же в нише токономо.
Глядя на огонь, Асакуса мог часами сидеть на корточках и вставал только тогда, когда просыпалась рана в ноге. В этой чайной комнате, которую он сделал как в доме своего дядьки, где они подолгу сидели и дядька, его приёмный отец, обучал его чайной церемонии и рассказывал о древних японских самураях и их подвигах, полковник Асакуса продумывал все свои операции.
Почему Юшков напомнил ему Тэнгу — этого лешего, кому злого, а кому доброго, по старинным преданиям охранявшего лес, заставлявшего плутать путников, пугавшего громким хохотом лесорубов? Почему ему захотелось оставить конспиративную квартиру и примчаться — это в его-то возрасте — сюда и остаться наедине с самим собою и со своим старым мудрым окимоно?
Наверное, во всём этом: потайной комнате, старой церемонии, в этом маленьком Тэнгу и в том, что богиня Аматэра́су послала ему такого похожего на Тэнгу Юшкова, что-то есть такое — сокрытое.
В комнате было сумрачно, почти темно, и это помогало думать.
Асакуса взял бамбуковый черпачок и помешал закипавшую воду.
«Ну что ж! — Он погладил широкий клюв Тэнгу и поставил его перед собой. — Я проиграл. Я не исполнил долг перед императором. Выход?..» Он правой рукой взял с подставки блеснувший синим, отражённым от очага светом вакидзаси и положил на колени; левой раздвинул полы дзюбан и оголил живот.
«Раз так — вот выход! Простой, как и должно быть. Надо только написать письмо императору».
Он придвинул столик с тушечницей, толстой бумагой, свернувшейся полурулоном, выбрал кисточку, потом снял с шеи полотенце и стал у основания клинка ближе к цу́бе оборачивать лезвие. Вакидзаси был длинноват для сэппуку, но если делать, как положено, то левой рукой можно взяться за рукоятку, а правой — за обмотанное полотенцем лезвие — так будет удобно.
«Жалко нет кайся́ку! ⸺ проскочила мысль. ⸺ Ладно, пусть хоронят с головой, а на роль кайсяку хорошо бы подошёл Коити Кэндзи, оказывается его сомнения вполне оправданы!».
Он медленно наматывал на клинок мягкую бумажную ткань и задумчиво смотрел на Тэнгу.
Вдруг ему показалось, он даже вздрогнул, что птица-человек, этот лешийоборотень, с которым он не расставался с самого детства и который чудом вытащил его из-под земли, куда его, раненного, но ещё живого, закопали китайские контрабандисты, или партизаны, или чёрт его знает кто, подмигнул.
Полковник замер и стал смотреть, он даже взял окимоно в руки: «Ты мне хочешь что-то сказать? Что?»
Остановившимся взглядом он смотрел на сморщенное усмешкой лицо лешего.
«Ты наверное хочешь спросить? Я освобожу дух, но что будет дальше? Я тебе отвечу: а дальше — то, что я проиграл! Я проиграл! Ты спрашиваешь — кому? Я тебе отвечаю — этим русскэ собака!»
Фигурка в руках была тёплая.
«Ты хочешь спросить, должен ли я окончательно признать своё поражение? — Асакуса почувствовал озноб и машинально запахнул полы дзюбан. — Ты хочешь сказать, что я проиграл, не начав сражаться? Но я сражался!»
Взгляд Асакусы растворился, он закрыл глаза и открыл их, когда услышал клокотание кипящей в котелке воды.
«Ты думаешь так? Давай подумаем вместе, ещё раз, с самого начала!» Отполированный, гладкий Тэнгу вдруг выскользнул из сухих пальцев Асакусы, упал и исчез в складках хакама.
Не глядя, механически он помешал в котелке воду и нащупал палисандровую фигурку.
«Ну что же, ты всегда подсказывал мне верные решения. — Асакуса налил кипяток в тонкую фарфоровую юноми. — Итак, «Летов», он же наш «Старик», перестал выходить на связь больше года назад, в начале тридцать седьмого, поэтому пропала связь с офицером штаба округа Гореловым. Осенью Юшков арестовал, а сейчас они, может быть, уже и расстреляны: начальник хабаровского управления Дериба́с, начальник разведки Шилов и его заместитель Богданов, а потом, в конце октября, и сам перебежал к нам. От момента его перехода до сегодняшнего дня прошло три месяца. Советы его потеряли, а операцию «Большой корреспондент», или, как он сказал, они её называли, «Маки Мираж», кстати, что такое «Маки», надо будет спросить у Юшкова, свернули. Когда? Ещё один вопрос к Юшкову».
Асакуса всматривался в Тэнгу — окимоно улыбался.
«Если так, значит, своих агентов они из операции вывели, а может быть, тоже арестовали или расстреляли».
«Таак! Ещё раз! — И Асакуса обратился к Тэнгу: — Чекисты Шилов и Богданов вместе с их начальником Дерибасом из игры выведены, Юшков, сам того не желая, об этом позаботился. Он здесь, и, если Летова-Старика и Горелова уже нет в живых, значит, свидетелей дезинформации с советской стороны не осталось. Никого! Так-так-так!»
Тэнгу улыбался.
«То есть до тех, кто мог бы сказать, что «Большой корреспондент» был крупной дезинформацией, дотянуться, по крайней мере от нас, с японской стороны, невозможно. Москва не в счёт, там у нас позиций нет, это я знаю точно! Что остаётся? А остаётся, что, кроме Юшкова, о том, что это была оперативная игра Советов, знаю только я… И ты!».
Асакуса передохнул.
— Ну что ж! — сказал он вслух. — С этого момента можно всё начинать сначала, только теперь в обратную сторону!
Он плотно запахнул полы дзюбан, положил вакидзаси на подставку и рядом поставил Тэнгу, вылил из юноми остывшую воду; вода в котелке кипела, растёртый в порошок зелёный чай хорошо взбился; Асакуса отложил венчик и снова налил кипятку. Он всё делал медленно, как и полагается во время церемонии, и не чувствовал себя виноватым за то, что думал сейчас не о церемонии и не о том, что надо любоваться чайной посудой, чаем, водой и огнём, а о Юшкове, а точнее, о себе и что это было нарушением традиции, но другие мысли в голову не шли.
«Да! — с горечью вздохнул он. — Но обо всём я мог узнать ещё в конце октября. Вот так — бить врага сапогом в лицо, пусть даже и спасая его от меча капитана Оямы, — растоптанная хурма в еду не годится!»
Глава 8
На следующий день Асакуса снова, но уже не заезжая в миссию, поехал на конспиративную квартиру, на душе у него было спокойно, отныне Юшков может вести себя как угодно, он, Асакуса, все решения принял.
«Надо вытащить из него всё, пока он… Растоптанная хурма тоже годится! Хоть бы и на семечки. Пусть прорастает».
— Где гость? — спросил он у охранника.
— Ещё спит.
— Как — спит?
Охранник, он же повар, громадный русский мужичина лет за сорок, из казаков, стоял в растерянности.
— Как — спит? — переспросил Асакуса.
— Он, ваше высокоблагородие, господин полковник, всю ночь писал чего-то!
— Так!
— Я не заглядывал, слышал только, что он погасил свет и лёг спать, прямо здесь. Пришлось разбудить и проводить в спальню.
— Зачем?
— Много пакостит, курит, значит…
Асакуса посмотрел на охранника:
— Толково! Отблагодарю!
— Рады стараться, ваше… господин полковник!
«Ты смотри, столько времени прошло, а все ещё «ваше высокоблагородие»! Крепко вбили господа офицеры его величества государя российского и правильно!»
— Вы уже здесь? — услышал он из-за спины вялый, заспанный голос.
Асакуса обернулся.
В дверях гостиной стоял с помятым лицом, одетый в исподнее Юшков.
— Пятнадцати минут вам достаточно будет привести себя в порядок?
— А куда торопиться? — тем же голосом промолвил Юшков и почесал в бритом затылке.
Полковник не отреагировал, Юшков потоптался, потом повернулся и ушел откуда появился.
Асакуса отправил охранника, взял бумаги, исписанные крупным левонаклонным почерком, и сел в кресло.
Стол в гостиной был сервирован на двоих. Через пятнадцать минут Юшков уже сидел на своем обычном месте и курил папиросу.
«Действительно, много курит. Так он мне, в самом деле, всю конспиративную квартиру провоняет!»
— Как спалось? — спросил Асакуса.
— Да какая разница? Вы прочитали то, что я написал? Всё поняли?
Асакуса ответил не сразу, спокойным голосом, не отрывая взгляда от бумаг:
— Вы нервничаете, господин Юшков, и ведёте себя… не как человек, который пришёл в стан врага, чтобы спасти свою…
— Шкуру?
— Я хотел сказать — свою жизнь, но, может быть, ваша поправка даже более справедлива. Чего вы добиваетесь? — Асакуса оторвался от чтения.
— Ха! Я? Ничего! Я предатель, мне терять нечего! Чего-то должен добиваться полковник Асакуса! Вы прочитали то, что я написал? — снова повторил он.
Асакуса отложил бумаги:
— А вы не боитесь?..
— Умереть? — Юшков резко встал. — В который раз?.. — Кофе из чашки в его руках выплеснулся на белую скатерть и его белую рубашку. Он сипел, почти орал. Одним движением он сорвал носок вместе с домашней туфлей и задрал ступню — под скрюченными пальцами розовели бугры обожжённой глянцевой оплывшей кожи. Глаза Юшкова покраснели, остановившиеся зрачки стали белёсыми и выглядели страшно. Свободной рукой он смачно, с огненными брызгами, одним ударом растоптал в пепельнице папиросу. — В четырнадцатый или в пятнадцатый?
— Мы следовали инструкциям и старались быть осторожными!
— Надо было лучше следовать инструкциям и быть более осторожными! После моей смерти ещё долго были бы живы и «Летов», и Горелов!
Асакуса встал и вышел из гостиной, всё-таки спокойствие давалось ему тяжело.
На кухне сидел переодевшийся во всё белое охранник.
— Водка есть?
— Так точно! — рявкнул он и свалился под тяжёлым ударом Асакусы.
— Принесёте графин, маслины и рыбу.
Юшков сидел в кресле уже с другой папиросой, в носках и в туфлях. Через несколько минут в гостиную вошёл охранник с подносом и поджатым к левой щеке плечом. Удар пришёлся туда, и глаз охранника был затуманен слезой.
— Его-то за что? — спросил Юшков, поперхнувшись дымом. — А хотя есть за что! Наверняка сволочь белогвардейская!
Он не стал ждать, пока разольют в рюмки, встал, взял стакан, налил полный водки и выпил. Через несколько минут он сомлел.
«Ослаб! Это естественно!» Асакуса оторвал задумчивый взгляд от «гостя» и вызвал охранника.
— Сможете его перенести?
Тот, с брезгливой миной, не говоря ни слова, подошёл к креслу и легко поднял на руки длинное обвисшее тело.
Асакуса остался в гостиной один, и вдруг ему захотелось отсюда выйти и вымыть руки. Он собрал исписанные Юшковым бумаги и пошёл в кабинет.
На замшевом диване в сумраке зеленоватой от портьеры, как подводное царство, комнаты полковник почувствовал себя много лучше: «Действительно, как в их поговорке — «с таким человеком на одном поле…» Он начал смотреть бумаги, первая страница начиналась: «Я, Юшков Эдгар Семёнович…»
Асакуса стал читать, стараясь вникнуть в текст, и неожиданно для себя начал ощущать, что всё неприятное, что он только что испытывал к Юшкову, даже отвратительное: его внешность, голос, манеры, сходство с оборотнем — начало растворяться и куда-то уходить. От текста, написанного на хорошей белой, мелованной бумаге, веяло деловитостью, спокойствием, строчки были ровные, буквы — одинакового размера, свободное левое поле, и на каждом листе в правом верхнем углу стоял номер страницы, и никаких черканий и поправок.
«Хага́курэ» — «Сокрытое в листве» — Кодекс самурая, а по-русски это похоже на «За деревьями не виден лес», — построил Асакуса логическую связь и вспомнил своего дядьку, свободно цитировавшего Кодекс самурая. — Всё правильно: «Сначала победи — потом сражайся. Во всём важен только конец».
Глядя на аккуратно исписанные листы, он подумал, что должны остаться черновики; он пошёл в кухню и спросил у охранника:
— Где черновики?
Тот непонимающе пожал плечами.
— Я спрашиваю, где испорченные им листы бумаги?
— Нету, господин полковник!
— Что значит — нету? Где он писал?
— Я докладывал, господин полковник, в гостиной!
Асакуса развернулся и пошёл в гостиную, на ломберном столике лежали только газеты, Асакуса перевернул их, обеденный стол тоже был чист, и на скатерти уже не осталось кофейного пятна.
«Пятно! Скатерть заменили».
Он снова прошёл в кухню:
— Ты, когда собирал скатерть, не прихватил никаких бумаг? Вспомни!
— Никак нет, господин полковник, была только посуда, а та скатерть, вот она, в ящике.
— Открой!
«Не хватало ещё, чтобы отсюда кто-то что-то вынес!» — без сожаления посмотрев на охранника, подумал Асакуса и вернулся в кабинет.
«Я, Юшков Эдгар Семёнович, родился в 1900 г. в Одессе, в семье портного. Еврей. В КП с июля 1917 г.
1908—1915 гг. — казенное начальное 6классное училище;
1916 г. — вечерние общеобразовательные курсы;
01.16—02.17 г. — подручный конторщика в конторе автомобильных принадлежностей Суханова (Одесса), уволен; в революционное движение вступил под влиянием старшего брата (погиб в 1919 г. на «махновском фронте»);
1917—1918 гг. — член полусотни Союза социалистической молодежи, Одесса;
1917—1918 гг. — рядовой Красной гвардии;
1918—02.1919 гг. — на подпольной работе при немцах и белых, Одесса;
02.19 г. — арестован, совершил побег и через Николаев перебрался в Екатеринослав;
06—07.1919 г. — Центральные политкурсы;
1920 г. — Гуманитарнообщественный институт».
Дальше шло перечисление должностей в Одесской, Киевской и других ЧК, ОГПУ, НКВД…
«29.08.35—10.07.36 гг. — начальник Управления НКВД Азово-Черноморского края;
10.07.36—31.07.37 гг. — заместитель начальника специального отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР;
31.07.37—21.10.37 г. — начальник Управления НКВД Дальневосточного края».
Асакуса отложил первую страницу, но тут же взялся снова.
«Вот! Это интересно: июль тридцать шестого — июль тридцать седьмого года — работает в спецотделе Центрального аппарата НКВД. Спецотдел, насколько мне известно, — это разведка. Вчера он сказал, что дело «Маки Мираж» ему известно ещё с Москвы, то есть ещё с того времени. Плюс работа в Хабаровске с теми, кто это дело вёл с самого начала!»
Вторая и остальные страницы были написаны тем же ровным почерком, так же аккуратно и так же без помарок. «Где же черновики?» Он не мог отделаться от этой мысли.
«Операция «Макаки», впоследствии «Маки» и перед самым завершением — «Маки Мираж», была начата…»
«Макаки», — с досадой подумал Асакуса, — я вам покажу, кто из нас макаки!»
«…в 1926 году, когда к сотрудникам нелегальной резидентуры в Сахаляне Миядзаки и Кумадзава были подведены агенты Таня и Борис…»
— В принципе я мог об этом не писать.
Асакуса вздрогнул от неожиданно прозвучавшего у него из-за спины голоса Юшкова.
— Извините, полковник, я давно не пил водки, и она быстро на меня подействовала. — Юшков сел в кресло, помотал головой и стал крепко тереть ладонями лицо. — Можете отложить в сторону мою писанину, я вам так всё расскажу!
— Да уж извольте, Эдгар Семёнович! — сказал Асакуса и снова вспомнил про хурму: «Созрела!»
— Так вот! Эта стадия операции практически закончилась в тридцатом, потому что иссякли разведывательные возможности и Тани, и Бориса, хотя «Книгу подробностей» — дневник, который так неосторожно вёл ваш офицер Кумадзава, — мы прочитали, не сомневайтесь, всю! Извините, я могу путать произношение ваших японских фамилий…
— Ничего, я вас пойму, — ответил Асакуса.
Юшков кивнул и вдруг закричал в дверной проём:
— Эй, любезный, или как там тебя? Принеси сельтерской или хотя бы морсу! Извините, полковник, с непривычки горло сушит. Так вот! После этого Таню мы вывели…
Юшков выговорил всё это и даже не обратил внимания на то, что полковник добела сжал кулаки.
— Теперь вспомню характеристику Кумадзавы, которую мы получили от Бориса, цитирую: «…Лично Кумадзава — человек осторожный, хитрый, довольно энергичный, но нельзя сказать, что очень умный. Его слабость — спиртное и болтовня. Дома он — под башмаком жены, исполняет все её прихоти и терпит самые отборные ругательства…», хотя… — Юшков хмыкнул, — кстати! — и он выпустил тонкую струйку дыма, — а его жена, и это, заметьте, при наличии жены в Японии, — Дора Михайловна Чурикова, до него была любовницей атамана Лычёва, а после него, насколько нам известно, переехала в Харбин и открыла публичный дом, но… с этим вы разберётесь сами! Но я отвлёкся, цитирую дальше: впрочем, дальше идёт описание его внешности, вы и без меня это знаете, «…сухощавый, с европейскими чертами лица…» и «тэдэ» и «тэпэ».
Асакуса слушал внимательно — всё совпадало в деталях.
Юшков сидел в свободной позе и разминал очередную папиросу, его лицо приобретало живой цвет, а манеры — развязность.
— Я считаю, что ваша кадровая работа с ним, с вашим старшим офицером, была серьёзной ошибкой. Сколько вы продержали Кумадзаву на Дальнем Востоке, в этой сахалянской дыре, лет двадцать? Человек он действительно достаточно опытный и хорошо знает своё дело. Мы это выяснили, когда он во время путча генерала Ма в тридцать втором, вы помните, когда генерал Ма Чжаншань занял Сахалян и выбил оттуда вас, японцев… Так вот, Кумадзава почти год пересиживал у нас, то есть в японском консульстве в Благовещенске. Хотя он и был осторожен, но всё же кое— какую информацию мы о нём получили: за годы работы в этом медвежьем углу он стал рабом своей агентуры, точнее, той информации, которую от них получал.
Асакуса с удивлением посмотрел на Юшкова.
— Ха, что же вы удивляетесь? Серьёзно проверить получаемую информацию он не мог и от вас помощи не получал, поэтому всё, что ему «приносили», он в том же виде передавал «наверх». И оставалось ему только ждать вашей реакции и сидеть в этой дыре без движения. Серьёзных связей ни в Мукдене, ни в Токио у него нет! Кому позаботиться о человеке, точнее, об офицере и его карьере? Поэтому, когда мы ему подставили Островского-Летова, по— вашему «Старика», и тот принёс несколько «подлинников» — это, если вы помните, был мобилизационный план одной из частей Дальневосточной армии, потом — схемы оборонных укреплений и так далее, кстати, кое— какие документы, сидя в Москве, утверждал я, Кумадзава вздохнул! А вы проверить этого не смогли! Я прав?
Асакуса шевельнул окаменевшими пальцами:
— Продолжайте!
— Что тут продолжать? Дальше вы и так догадаетесь.
— И где сейчас «Старик»?
— Был под арестом. Приговор ему был согласован. Как сейчас, не знаю. Но такое не соскакивает!
— А Горелов?
— А что Горелов?
— Где Горелов?
— Горелов вам неопасен!
— Вы его тоже арестовали? Или расстреляли уже?
— Нет! Зачем?
— Ну вы же всех расстреливаете!
— Всех — да! А его — нет!
Асакуса начал волноваться, неужели всё-таки остались свидетели «Большого корреспондента»?
— Да вы не волнуйтесь, полковник, нет никакого Горелова.
Асакуса не понял.
— Нету! Нету никакого Горелова. Шилов и Богданов — это и есть Горелов. Это их выдумка, фантазия!
Асакуса сидел не шевелясь.
Юшков внимательно посмотрел на него:
— А кто-нибудь из вашей доверенной агентуры или офицеров разведки видел Горелова собственными глазами?
Асакуса промолчал.
— То-то и оно!
— Это было его условие, Горелова, — связь только через «Старика».
— Это было условие не Горелова, а моих подчинённых, чекистов Богданова и Шилова! Ваш «Старик» был нашим агентом, ваши позиции в окружении штаба ОКДВА «стремились к нулю», поэтому и не было никакого Горелова.
Юшков говорил спокойно, рассматривал при этом свои ногти, или в очередной раз закуривал, или обмахивался газетой.
— Господин полковник, попросите всё же топить поменьше, не продохнуть от жары, вы же не позволите отдёрнуть шторы и проветрить.
Дальнейший разговор об операции «Большой корреспондент» смысла не имел. В деталях по написанным Юшковым бумагам можно будет разобраться позже, хотя и так понятно, что и это не имеет никакого смысла.
Асакуса слушал Юшкова, сведения от него были ошеломляющие, но он чувствовал себя уже спокойно. Он кликнул охранника и снова попросил водки и закуски.
Выпили молча, было очевидно, что работа на сегодня закончена, и Асакуса встал.
— Господин полковник, надо полагать, с этого дня вы начнете обдумывать, как эту операцию развернуть в обратную сторону? Заметьте, я не употребил слово «провал»! Провал был бы в том случае, если бы операция закончилась в связи с моим уходом в мир иной, а так… готов помочь, в Маньчжурии работает много нашей агентуры. — И без всякого перехода добавил: — А мне бы — бабу!
Асакуса потоптался в дверях: «Крепкий мужичок, всего две недели без накачки, а уже бабу!»
— Будет вам баба!
Евгений Анташкевич. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Желающие приобрести дилогию "Судьба нелегала Т." и (или) сборник рассказов "Флотский Дзен" обращаться ok@balteco.spb.ru
======================================================
Дамы и Господа! Если публикация понравилась, не забудьте поставить автору лайк и написать комментарий. Он старался для вас, порадуйте его тоже. Если есть друг или знакомый, не забудьте ему отправить ссылку. Спасибо за внимание.
Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно!
======================================================