Когда я была маленькой, мне казалось, что мир держится на трёх китах: воображении, дружбе и бабушкиных пирогах. Мама всё время была на работе, отец появлялся эпизодами, потом пропадал и опять объявлялся с подарками или странными обещаниями. Но рядом всегда была бабушка — строгая, лохматая, с глубокими морщинами на лице и тяжёлым взглядом. Она ежедневно твердила одну и ту же фразу: «Тебя никто не любит». Сначала это звучало как ворчание, потом превратилось в утверждение, а потом стало частью моего внутреннего голоса. В седьмом классе я уже была уверена, что, наверное, бабушка права.
— Анечка, опять вернулась из школы в слезах? Говорила же: тебя никто не любит, — бормотала бабушка, шурша газетой в кресле.
— Почему? — спрашивала я, вытирая кулаками мокрые от слёз глаза. — За что?
— Так свет устроен, — уклончиво отвечала она, как будто я спрашивала не «почему меня не любят», а «почему листья осенью желтеют».
Иногда мне казалось, что ей самой это причиняло какую-то горькую радость. Она могла говорить об этом холодно, без эмоций, а иногда с пренебрежительной усмешкой. Долгое время я думала, что это обычное брюзжание старой женщины, которая сама не узнала настоящей любви. Однако со временем я стала замечать странные детали: стоило кому-нибудь проявить ко мне ласку, как бабушка впадала в угрюмое состояние. Мама, хоть и редко, но обнимала меня перед уходом на работу, и тогда бабушка непременно делала недовольное лицо и исчезала на кухне. Стоило папе привезти мне книжку с картинками или новую игрушку, как бабушка начинала громко выговаривать: «И зачем баловать девчонку, всё равно она никому не нужна!»
В детстве я воспринимала её слова за чистую монету. Ну как тут не поверить, если они звучат каждый божий день? Особенно после школы, где я не была популярной девочкой: носила очки с толстыми стёклами, заплетала косичку и носила застиранные брюки, которые по традиции покупались на вырост. Со мной никто не хотел дружить. Если я подходила к девочкам во дворе, они сначала смотрели на меня исподлобья, потом отстранялись и уходили играть в секретики, оставляя меня стоять в одиночестве. Бабушка же, увидев, что я возвращаюсь домой хмурая, лишь тяжело вздыхала:
— Вот видишь? Я же говорила, что тебя никто не любит.
Я не понимала, почему она, казалось бы, заранее радуется моей неудаче. Как будто ей нужно было подтверждение её пророчества.
С мамой у меня были странные отношения. Я знала, что она любит меня — по-своему. Но её жизнь была непростой: работала в двух местах, потому что отец то устраивался, то бросал работу. Деньги в семье всегда были проблемой. Вечерами мама, по сути, видела меня очень недолго, и я редко рассказывала о своих переживаниях, потому что не хотела нагружать её, а она не умела задавать вопросы и слушать. Порой я сама ощущала, что мы как соседи по коммуналке. И бабушка этим пользовалась.
— Не мешай матери, — ворчала она, когда я робко входила на кухню, где мама пила чай перед ночной сменой. — У неё своих забот хватает.
Мама смотрела на меня печальными глазами. Иногда она подходила, тихонько целовала меня в лоб и уходила. Но чаще я слышала за дверью бабушкин голос: «Сиди, не ходи за ней, она всё равно не поймёт». И во мне всё сильнее утверждалась мысль, что я ни для кого не являюсь важной.
Отец появлялся нерегулярно — иногда раз в месяц, иногда реже. Он привозил конфеты и игрушки, садился со мной на диван, интересовался школой. Но стоило бабушке появиться в комнате, отец менял тон. Казалось, что он чего-то стесняется или боится. Я тогда не понимала, что именно происходило между ними, но напряжение пронизывало воздух.
— Внучку балуешь, — фыркала бабушка, глядя на папин пакет с гостинцами. — Разве она заслужила? Всё равно она никому не нужна!
— Ма, — тихо говорил отец. — Не начинай, при девочке же…
Меня поражало: почему он позволял ей так говорить? Почему не заступался, не возражал? В конце концов, я ведь его дочь, разве не естественно было бы возмутиться? Но отец опускал глаза и лишь тихо вздыхал, словно признавая, что бабушка в чём-то права.
Когда мне исполнилось пятнадцать, я начала всё отчётливее чувствовать, что в нашей семье есть какая-то тайна. Это не укладывалось в простую идею «бабушка — злой и сварливый человек». Несколько раз я натыкалась на старые фотоальбомы в шкафу в коридоре, где замечала довольно странные портреты: бабушка молодая, красивая, в ярком платье, рядом с ней какой-то незнакомый мне мужчина. Они смотрели друг на друга с нежностью. Сзади фотографий я находила короткие подписи: «Сергей и Галя. 1965 год» или «Наш день счастья, 1967». Я робко спрашивала у бабушки:
— А кто это, бабуль?
— Никто! — раздражённо обрубала она. — Зачем тебе это знать?
Однажды я наткнулась на фотографию, где бабушка держала на руках маленького ребёнка. Это был мальчик, судя по коротким светлым волосам. Сзади на обороте значилось: «Наш сыночек. 1971». Вроде бы это мог быть мой отец, но в таком случае дата не сходилась с тем, что говорила мама про его год рождения. Меня это озадачило. Я спросила:
— Бабуля, а это… это же, наверное, папа?
— Не твоё дело! — отрезала она, выхватив фотографию из моих рук. — Копаешься тут не пойми зачем!
После этого мне запретили лазить в тот шкаф, а на следующий день все альбомы исчезли. Но подозрения лишь усилились.
Я училась в девятом классе, когда бабушка, похоже, решила громче провозглашать свой девиз о моей ненужности. В школе у меня уже были кое-какие приятели, хотя, конечно, я не была в центре внимания, но люди стали относиться ко мне теплее. Я впервые влюбилась в мальчика по имени Артём, высокого, спортивного. Мы даже ходили вместе в парк после уроков и катались на колесе обозрения. Узнав об этом, бабушка скривила губы:
— Не обольщайся, девочка, ты всё равно ему не нужна. Бесполезно строить иллюзии.
Мне от этих слов сделалось так горько, что ночью я долго плакала в подушку, а когда Артём прислал мне смс со смайлами, я тут же вспомнила бабушкины слова и решила, что он, наверное, просто из жалости ко мне. Мне захотелось разорвать этот круг. Я сказала маме:
— Мама, бабушка меня постоянно угнетает. Может, мы снимем жильё и уедем от неё? Мне уже… ну, то есть я не ребёнок, я могу и по хозяйству помогать.
— Доченька, у нас нет на это денег. И к тому же это её дом, и она старенькая, надо о ней заботиться.
А сама мама тяжело вздохнула и будто опустила глаза. Казалось, что её тоже всё это тяготит, но что-то не даёт ей вырваться. «Что с ними со всеми?» — хотелось мне крикнуть.
Однажды ко мне подошёл сосед дядя Коля. Он был нашим давним знакомым, у него внуки жили в другом городе, и он иногда заходил к бабушке за солью или газетой.
— Анюта, как у тебя дела? — спросил он, когда я переобувалась на лестничной площадке.
— Да как… нормально, — пожала я плечами. — Живу потихоньку.
— Слушай, не обижайся на Галину Петровну. Ей пришлось пережить много горя, вот и стала она жёсткой.
— Она мне говорит, что меня никто не любит. Разве это справедливо?
— Нет, конечно. Но ты её не слушай. Там свои причины… — он умолк, будто боясь сказать лишнее, и слабо улыбнулся, уходя к себе.
Его недосказанность лишь сильнее распалила моё любопытство. Какие причины могут быть у человека, чтобы ежедневно внушать внучке мысль о её ненужности?
Был поздний вечер, мама вернулась со смены, отец неожиданно тоже заглянул. В гостиной при тусклой лампе бабушка смотрела телевизор, а на кухне я слышала голоса родителей. Я вышла за водой и поняла, что они разговаривают о чём-то напряжённом.
— Сколько можно терпеть её выходки?! — тихо, но эмоционально говорила мама. — Она же травмирует психику ребёнка.
— Не начин… — пытался прервать её отец.
— Коля, я не могу больше! — мама почти плакала. — Я свою дочь люблю, а она каждый раз внушает ей, что она никому не нужна. Что за садизм?!
— Марин, давай поговорим без истерик. Всё не так просто… — отец говорил угрюмо. — Мама… ну, она не просто так так себя ведёт.
— Да-да, я знаю, у неё трагическая история. Но почему должна страдать наша дочь?!
Я застыла за дверью, боясь пошевелиться. Получалось, что у бабушки была какая-то давняя трагедия, из-за которой она стала такой жёсткой?
— Понимаешь, — отец еле слышно продолжил, — тут ещё вопрос… о том, что Аня… не совсем…
— Коля, замолчи! — оборвала мама, и я услышала шаги в мою сторону.
Я запаниковала, быстро вернулась в коридор, сделала вид, что только вышла из комнаты. Мама появилась на кухонном пороге:
— Анечка, всё нормально, мы тут… Папа заглянул, ничего важного, — сказала она неестественно бодрым тоном.
Мне стало так страшно, что дрожь пробирала всё тело: «О чём он не успел сказать? Что со мной не так?» Но я снова ничего не спросила. Я лишь заметила, как за моей спиной в дверях появилась бабушка. Она посмотрела на нас презрительно, будто говоря: «Думали, успеете рассказать тайну без меня? Нет уж».
Весь следующий день я чувствовала себя разбитой. Ни в школе, ни дома не могла отвлечься от мысли, что в нашей семье зарыт какой-то скелет в шкафу. Может, я вообще не папина дочь? Может, именно поэтому бабушка ворчит, что меня никто не любит? В голове крутились всё более страшные догадки.
Под вечер я пересилила себя и позвонила маме на работу, сказала, что мне не по себе и спросила напрямую:
— Мам, скажи честно: я не папина дочь?
— Что? Откуда это у тебя?! — воскликнула она, похоже, искренне удивлённая. — Аня, не выдумывай ерунды.
— А почему тогда бабушка говорит, что меня никто не любит? Она меня терпеть не может. Может, я и не её внучка вовсе…
— Прости, мне некогда сейчас. Я приеду и поговорим, хорошо?
Я понимала, что мама на смене, у неё там полно работы, и не стала продолжать. Но когда она пришла поздно ночью, разговор не состоялся: мама устало сказала, что ей надо лечь спать, а завтра у неё снова смена. Так и прошла ещё одна неделя в неизвестности.
Вскоре грянул очередной скандал с бабушкой. Я вернулась домой от подруги, с которой мы после уроков пошли в кафе выпить какао. Настроение у меня было неплохое: у подруги такая заразительная улыбка, мы хохотали над чем-то дурацким… В общем, впервые за долгое время я ощущала, что мир может быть дружелюбным. Но дома меня встретил резкий окрик бабушки:
— Где ты шляешься по вечерам?! — в её тоне слышался гнев, а может, даже ярость.
— Я была у Алены, мы просто…
— Слушай, перестань, не нужна ты никакой Алене! И никто тебя никогда не полюбит. Я в этом уверена, — выкрикнула она. — Знаешь почему? Потому что ты — причина моего несчастья!
Я застыла, не веря своим ушам.
— Чего?.. — только и смогла выдавить я.
— Да-да! — Она резко встала, и её лицо исказилось так, что я не узнавала её. — Ты виновата, что у нас всё пошло наперекосяк!
В тот момент я ощутила, что внутри что-то надрывается. Чего она от меня хочет? В чём я могла быть виновата?
— Бабушка, объясни, что ты несёшь?!
— Не твоё это дело, — ответила она уже более сдержанно, но по-прежнему с ненавистью. — Ты ещё мала, чтобы понимать.
Вот только я уже не была столь мала. Я была подростком, переполненным вопросами и болью. Тем вечером я долго сидела в своей комнате, слушала музыку в наушниках, но мои мысли упрямо возвращались к бабушкиным словам: «Ты — причина моего несчастья. Ты виновата». Может, это было связано с тем ребёнком на старой фотографии? Или с моим отцом? Я чувствовала, что уже почти дышу в затылок этой тайне, но пока не могу ухватить её за хвост.
Через несколько дней мама попросила меня сходить в аптеку и заодно занести бабушке её лекарства. Бабушка лежала в больнице: скрутило давление и сердце. Когда я вошла в палату, там уже была одна из её давних подруг — тётя Лида, пожилая, но ещё бодрая женщина с кудрявыми седыми волосами. Завидев меня, тётя Лида радостно замахала рукой:
— Ой, Анечка, привет! Смотри-ка, как выросла-то!
— Здравствуйте… — Я смутилась, не зная, как реагировать.
— Она мне лекарство принесла, — проворчала бабушка, поднимаясь на локте. — Ну, давай, клади на тумбочку.
Я молча оставила пакет с лекарствами. Тётя Лида улыбнулась мне так тепло, как никто давно не улыбался:
— Садись, милая, побудь с нами, поговорим.
Бабушка стрельнула на неё сердитым взглядом, но промолчала. Я села на стул у кровати. Тётя Лида стала расспрашивать меня о школе, об увлечениях, а потом вдруг заговорила о детстве моего отца. Бабушка недовольно заёрзала, но прерывать не стала.
— Знаешь, твой папа, Коля, рос таким добрым парнем… только жизнь у него непростая. Пошёл работать рано, в армию его забрали… — начала тётя Лида.
— Это неинтересно, — прервала бабушка. — Чего ты Ане голову морочишь?
— Галочка, я просто вспоминаю, — ответила тётя Лида. — А вот помнишь, как у вас всё было, когда Серёжа…
— Всё, хватит! — бабушка сжала губы, давая понять, что тему закрыли.
Серёжа… То самое имя, которое я читала на обороте фотографий. Я сидела, словно на иголках, понимая, что здесь зарыта разгадка. Как бы я хотела вцепиться в эту нить и распутать её!
Когда бабушка отошла в кабинет врача, тётя Лида тронула меня за руку и шёпотом сказала:
— Не обижайся на неё, деточка. Она похоронила своего старшего сына много лет назад, ему было всего два года. С тех пор она стала, как камень.
— Старший сын? — Я напрягла слух. — Разве мой отец…
— Нет, у неё был первый сынишка от того самого Серёжи, да так случилось… Бог прибрал мальчика, а потом и отец его пропал. А когда Галя сошлась с другим мужчиной, который стал отцом твоего папы, у них уже отношения были не такие. Радости не вышло… Она никогда не оправилась.
— И причём тут я? — прошептала я, чувствуя, как всё внутри дрожит.
— Просто… когда родилась ты, бабушке всё время казалось, что это судьба смеётся над ней. Мол, в её жизнь вернулись младенцы, дети, а она до сих пор не может смириться с той старой болью. Прости её, она не понимает, что творит, — тётя Лида погладила меня по плечу.
Я смотрела на эту добрую старушку и осознавала, что услышанное многое объясняет, но не всё. Почему же тогда бабушка винит именно меня?
— Но она сказала, что я причина её несчастья…
— Она, наверное, имеет в виду, что твой рождение подчёркивает её старую рану… Может, ей кажется, что судьба несправедлива. Или она думает, что из-за постоянной заботы о тебе твои родители не могут заниматься ею. Знаешь, у пожилых людей бывают странные мысли.
Я кивнула, хотя сердце болело. Значит, бабушка потеряла когда-то своего первенца. Я, конечно, сочувствовала ей, но почему она изливает своё горе такой жестокостью?
На следующий день я позвонила отцу и попросила его поговорить со мной наедине. Он согласился, и мы встретились в парке. Мы сели на скамейку под старой ивой, я почувствовала тревогу от его напряжённого вида. Видимо, тоже чего-то боялся.
— Пап, объясни мне всё, — начала я сразу. — Я знаю, что у бабушки был другой сын, ещё до тебя. И знаю, что он умер.
— Откуда? — глаза отца округлились.
— Это не важно. Пап, скажи, почему бабушка говорит, что меня никто не любит?
— Она… — он нервно провёл рукой по волосам. — Она считала, что рождение детей в нашей семье — это к несчастью. Ей кажется, что всё повторяется, как круг: чем больше появляется новых членов семьи, тем сильнее судьба бьёт.
— Но это же бред!
— Понимаю. Но она потеряла своего первого ребёнка, потом ей казалось, что моё рождение разрушило отношения с её вторым мужем, моим отцом. Да и я сам после развода с твоей мамой не слишком ответственно вёл себя…
— Но при чём тут я?! — не сдержалась я, и слёзы наполнили глаза.
— Прости, доченька, — отец сжал мою руку. — Когда ты родилась, бабушка была против. Она считала, что мы должны «обезопасить» себя и… прости за грубость, сделать так, чтобы твоего появления не было. Она думала, что спасёт нас от «проклятия», ну или как она это называла. Но мама отказалась даже думать об этом. И с тех пор бабушка уверена, что все беды семьи из-за тебя.
Я слушала отца, чувствуя, как у меня подкатывает ком к горлу. Значит, она хотела, чтобы меня вообще не было… И теперь, когда я существую, она не может принять это. Она смотрит на меня и вспоминает всё своё горе, потери и разочарования. Все эти годы она, по сути, внушала мне, что я не нужна, чтобы оправдать свои чувства и сохранить убеждённость в собственной правоте.
— Получается, бабушка считала меня… какой-то роковой ошибкой?
— Она просто погрязла в своей боли и не смогла из неё выйти, — тихо пояснил отец. — Это всё нездоровое мышление. Но переубедить её… невозможно.
— А ты? Почему не защитил меня?
— Я… был слабым. Прости.
Он обнял меня, и я впервые с детства ощутила тепло отцовской любви. Я разрыдалась ему в плечо, и мы сидели так, наверное, с полчаса. Люди проходили мимо, возможно, недоумённо оглядывались, но нам было всё равно. Мне надо было выплакать всё, что накопилось за эти годы.
Несколько дней я собирала в кулак всю свою решимость, чтобы поговорить с бабушкой напрямую. Когда она вернулась из больницы, я вошла к ней в комнату. Она сидела в том же старом кресле с журналом, хотя уже и вид имела измождённый. Смотрела куда-то мимо меня.
— Бабушка, я всё знаю, — сказала я негромко, но уверенно.
— О чём? — она не подняла глаз.
— О том, что у тебя был другой сын, и ты его потеряла. О том, что ты винишь меня в своих бедах… что ты вообще не хотела, чтобы я родилась.
Она медленно отложила журнал и встретилась со мной взглядом. В её зрачках мелькнула какая-то смесь страха и гнева.
— Ну и что? — пробормотала она. — Что тебе это даёт?
— Понимание, почему ты говорила мне всё время, что меня никто не любит. Но это же ложь! Мама меня любит. Может, не так, как я мечтала, но любит. Мои друзья тоже ко мне хорошо относятся. И папа… несмотря на все свои ошибки, тоже любит меня. То есть я не одинока. А твои слова всегда были несправедливыми.
Она сжала губы и посмотрела в сторону окна.
— Ты ничего не понимаешь… я потеряла сына, был и муж, который бросил меня, и второй… — её голос задрожал, но она не плакала, а будто лишь сильнее зачерствела. — Я устала от боли. А когда ты родилась, я думала… ну, раз моя жизнь такая… пусть и у вас не будет проблем. Глупо всё это. Время назад уже не отмотать.
Она говорила это негромко, и я вдруг осознала, что она не столько злая, сколько очень несчастная. Все эти годы она пыталась выстроить некую защитную стену от своей раны. И эта стена проявлялась в её жестоких высказываниях в мой адрес.
— Бабушка, — я сделала шаг к ней, — почему ты не могла просто быть доброй ко мне? Разве тебе не хотелось хоть раз увидеть, как я искренне улыбаюсь, зная, что меня любят и что я нужна?
— …Мне казалось, если ты будешь несчастной, то и судьба не начнёт тебя отнимать, — прошептала она. — Как будто счастливых людей жизнь забирает… Глупо, да?
Я замерла, понимая, насколько нелепой была её логика, но для неё она стала единственной защитой от повторной потери.
— Мы сами делаем себе судьбу, бабушка. И не надо ломать жизнь другому человеку из-за своих страхов.
Она тихо вздохнула. Мне вдруг захотелось обнять её. Но я понимала, что, возможно, это не принесёт нам ни исцеления, ни сближения. Она слишком далека от того, чтобы изменить своё отношение, если столько лет жила в тени прошлого.
— Иди, Аня, — сказала она в итоге. — Тебе ведь лучше без меня…
— Мне лучше, когда меня любят. А ты… пока не можешь, да?
Она промолчала, и я вышла из комнаты, чувствуя, как на душе у меня тяжело, но одновременно будто стало чуть легче дышать.
Через пару дней, когда в доме стояла напряжённая тишина, я собралась и пошла на кухню, где мама готовила ужин.
— Ма, — окликнула я её, — я поговорила с бабушкой.
— И что она сказала?
— Сказала… что она просто не может иначе, потому что боится счастья.
— Да, я догадывалась об этом, — вздохнула мама и смахнула слезу. — Прости, доченька, я так виновата, что не смогла тебя защитить. У меня самой сил не хватало тягаться с твоей бабушкой. Она ведь меня тоже всё время гнобила…
Я накрыла ладонью руку мамы, которая уже тряслась от эмоций.
— Ма, главное, что ты меня любишь. Я же чувствую.
— Люблю, доченька. Прости, что я не говорила об этом чаще. Мне кажется, я всё время бежала, чтобы заработать денег, прокормить семью… а на чувства не оставалось сил.
В этот миг я поняла, что всю жизнь бегала не только мама, но и я сама — от себя. Я боялась признаться, что заслуживаю любви, потому что бабушка вбила в голову обратное. Но теперь я видела, что на самом деле меня любят, и я тоже могу любить в ответ. И я решила, что не позволю бабушкиным словам управлять моей судьбой.
Время шло. Бабушка всё чаще болела, и мне всё равно было её жалко, несмотря на все слова, которые она в меня вбивала. Я старалась ухаживать за ней, приносила еду, сидела рядом, когда ей становилось хуже. Однажды она посмотрела на меня чуть другим взглядом — вроде как смягчилась:
— Ты всё помнишь, да? Что я говорила?
— Да, но я на тебя не злюсь.
— Глупая ты, — хмыкнула она, но в голосе не было прежней злобы.
Может, это было похоже на крохотный шаг навстречу. Или просто её капля сентиментальности. Я не знала, изменит ли она когда-нибудь своё отношение ко мне. Но знала, что я сама изменила своё отношение к себе.
Когда я окончила школу и переехала в другой город для учёбы в университете, мне открылся простор для новой жизни. Я сняла комнату в общежитии, завела новых друзей. Я больше не боялась, что меня «никто не любит». Я видела, что люди относятся ко мне хорошо — просто так, потому что им со мной комфортно. И я понимала: все бабушкины слова не были истиной. Это была лишь больная проекция человека, который не справился со своими трагедиями. Мне действительно есть кому открываться, есть кому доверять, и я не обязана нести на себе проклятие её прошлого.
Сейчас я часто думаю, что, будь у бабушки хотя бы один близкий человек, который смог бы вытащить её из пучины страха, она, может быть, и не стала бы такой жёсткой, не повторяла бы без конца эту жуткую фразу: «Тебя никто не любит». Но жизнь сложилась иначе. Я же, к счастью, научилась отделять её нездоровые установки от реальности.
Иногда, приезжая домой, я навещаю её. Она смотрит на меня мутноватым взглядом, и я, кажется, ловлю в этом взгляде что-то вроде раскаяния, хотя она никогда не скажет об этом словами. Может, ей даже стыдно, что столько лет она заставляла меня чувствовать себя никем. Но сегодня я уже не та забитая девочка, что терзалась её жестокими формулировками. Теперь я знаю, почему бабушка так себя вела — это её выученный способ защиты. Он не имеет отношения к моим достоинствам или к тому, заслуживаю ли я любви. Мне не нужно больше искать её признания, чтобы чувствовать себя полноценной.
Я просто живу, зная, что меня любят близкие, друзья и, что самое главное, я сама люблю и уважаю себя. И если бы можно было вернуться в прошлое и сказать маленькой себе, плачущей после очередных «никто тебя не любит», я бы тихонько прошептала: «Это не твоя правда, а её. Тебя любят. И ты сама полюбишь себя. Потерпи ещё немного».
Рекомендуем к прочтению: