Предыдущую главу читайте здесь
Сашик повернулся на бок, под ним заскрипело, и он проснулся: спать на этом дреколье дальше было невозможно.
Рядом сопел Гога.
Они с Гогой вовсе и не собирались спать, просто, когда после отъезда машин с китайскими полицейскими оставшиеся во дворе люди стали располагаться на ночь, они, на всякий случай, тоже принесли несколько ящиков, и Сашик был уверен, что для него это вполне обычное, нормальное дело — провести ночь у костра, а не дома в постели. Уже несколько лет подряд, когда он вступил в «Костровое братство», они уезжали в лагерь на станцию Барим, разбивали несколько небольших палаток, сидели у огня, пекли любимую картошку, пели про неё песню и другие песни, потом старший подавал команду, и они укладывались спать. Вначале некоторые дети привозили с собой настоящие походные раскладные кровати на низких ножках, и Сашик тоже; но потом оказалось, что таким богатством располагают не все, и на общем собрании было решено, что для всех должны быть одинаковые условия, раз их отряд называется «братство». Тогда и выделился Гога, он рассказал, что прочитал о том, что если на землю уложить лапник, а в большие матрацы, сшитые из толстого полотна, набить сухой травы, то на этом можно спать, как на перине. После этого его сразу выбрали товарищем вожака отряда, а когда тот кончил гимназию и стал студентом, вожаком выбрали Гогу. Так и сложилось — в отряде у всех было всё и всё было одинаковое, и галстуки скроили из одного пёстрого куска материи, которую и выбирала, и разрезала, и подшивала Гогина мама. Потом собрали деньги и всем купили тёплые одеяла.
Гога сопел.
После того как Михаил Капитонович дал команду людям разделиться и большая часть пошла спать в здание склада, Сашик подумал, что это касается и их тоже, но Гога потянул его за рукав и шепнул, что они останутся во дворе и никто их не прогонит, а «команда» может поступить в любой момент. Сашик сделал вид, что «это само собой разумеется», однако про себя он знал, что мало что понимает во всём том, что происходит; он хотел попросить Гогу что-то объяснить, но тот имел такой важный вид, что Сашику за своё любопытство стало неловко.
Они остались у костра; сидевшие рядом люди и с ними Михаил Капитонович обсуждали что-то не очень понятное, как бывает, когда слышишь что-то из середины разговора.
Гога сидел серьёзный.
Через некоторое время Гога, так и не представив его никому и ни с кем не познакомив, опустил подбородок на грудь и начал сопеть, потом сон стал одолевать Сашика, и в конце концов они оба пригрелись на ящиках.
Гога сопел, это было привычно, в лагере они всегда спали рядом. Сашик повернулся на другой бок, ящики заскрипели, как ему показалось, на весь двор. Тот бок, с которого он повернулся, горел, раздавленный на шершавых твёрдых досках, когда же он всё-таки приноровился на другом боку, то стал думать — открывать ему глаза или нет. Совсем недалеко от него горел костёр, и оттуда в замёрзшую спину дышало тепло, а к груди, несмотря на плотно прижатые локти, подползал холод, и та часть тела, которой было тепло, хотела спать, и поэтому открывать глаза не хотелось, а если думать про холод и открыть глаза, то ни сна, ни тепла уже не будет.
— А что это за мальчики? — услышал Сашик голос от костра.
— Тот, который спит, — Игорь Заболотный из гимназии Христианских молодых людей… — Сашик сразу узнал голос ответившего, он принадлежал Михаилу Капитоновичу. — А тот, который ворочается, переросток, наверное, его друг, я этого точно не знаю.
— Утром узнаем! Нам чужие и лишние не нужны, — сказал первый голос.
— Узнавайте, воля ваша, Константин Владимирович, а только чужих здесь нет, — сказал Михаил Капитонович.
Сашик понял, что у костра не спят и разговаривают два человека, может быть, они дежурят, а может быть, есть какая-нибудь другая причина; но только он понял, что только что они говорили о них с Гогой.
Он открыл глаза — было темно. В темноте угадывались какие-то сделанные руками человека предметы: прямые вертикальные палки штакетника, огораживающего небольшой палисадник с пятнами высоких кустов между домом с аркой и складом и очертания самой арки, где они все недавно стояли. Внутренность арки была самая тёмная из всего, что Сашик сейчас видел; ему представилось, что темнее арки может быть только небо.
«Хотя там, наверное, звёзды, если нет туч!»
— Интересно! — снова услышал он. — Решатся завтра китайцы или не решатся? Вторые сутки здесь стоим, — произнёс человек, которого Михаил Капитонович назвал Константином Владимировичем.
— Какая нам разница? Можем ещё постоять, хоть трое, хоть больше суток! Не привыкать! Нам всё это — всё равно!
— Не скажите, Михаил Капитонович! Есть сведения, что Мельников как раз проводит собрание своей агентуры, и сейчас генконсульство набито людьми из Коминтерна, отовсюду съехались почти сто человек, есть гости даже из Советов!
— А хоть бы и так, то что?
— А то! — В голосе собеседника Михаила Капитоновича слышались ирония и удовольствие одновременно. — А то, что сам Мельников, как генеральный консул, пользуется экстерриториальностью, а его подручные — нет! Он нам не нужен — он дипломат; он нам ничего не скажет; а его агентура — голые, им защититься нечем: их-то и можно будет пощупать — кто чего знает! — Говоривший это хлопнул в ладоши и потёр ими одна об другую.
— Тише, господин Родзаевский, нам ещё рано будить людей, — сказал Михаил Капитонович.
— Да, да! — ответил Родзаевский.
Над костром повисла тишина, только зашуршал коробок, и послышалось, как чиркнула спичка.
«Сейчас будет вспышка!» — подумал Сашик и закрыл глаза. Когда-то ещё в лесу он понял, что с закрытыми глазами он лучше слышит, особенно ночью; и сейчас он слышал, как затрещал табак прикуриваемой папиросы, как с тихими хлопками от спички, которой стали махать, оторвалось пламя, как на утоптанную землю двора упала сама спичка, как, затягиваясь, вдохнул и через секунду выдохнул дым тот человек, который только что закурил, и тут Сашику показалось, что он всё понял. «Да ведь мы сейчас на Большом проспекте, между Ажихейской и Гиринской. — Он заворочался. — А на Гиринской генеральное консульство СССР!»
Он вспомнил слова папы, который сказал, что в городе неспокойно.
— Мы, конечно, войдём в консульство, завтра или послезавтра, и арестуем когонибудь, но разве это борьба с красными? Это всё уже было! — с паузами сказал Михаил Капитонович, видимо, это он закурил.
— Вы в чём-то сомневаетесь? — спросил собеседник.
— Сомневаюсь? — Голос Михаила Капитоновича повысился и сразу упал. — Чушь всё это собачья! Если вы в одном городе арестуете даже с десяток красной агентуры…
— Мне странно слышать это от нечаевского офицера…
— Поэтому и не странно, что я — офицер, и нечаевский, и каппелевский, и колчаковский.
Говорившие на секунду умолкли, и Сашик вспомнил, как часто в Харбине произносилась фамилия Нечаев, в городе о нём много говорили, и даже папа несколько раз упоминал его.
— И что? Прикажете сидеть сложа руки? — спросил Родзаевский.
— Константин Владимирович! Я ничего не приказываю, я сам слушаю приказы и выполняю их, но мне хотя бы за это деньги платят! А вы — судя по тому, что вы говорите, — бессребреник, идеалист и большой специалист по части коминтерновской агентуры, хотя, как мне представляется, настоящего пороху вы не нюхали!
Сашик подумал, что сейчас господин Родзаевский должен будет разозлиться и сказать что-нибудь злым и громким голосом, но произошло обратное.
— Я вам завидую, — тихо произнес Родзаевский, — вам пришлось повоевать и, наверное, пролить кровь — свою! А мне нет, здесь правота на вашей стороне. — Он помолчал и дальше говорил, как будто бы на чтото жалуясь; голос у Родзаевского был мягкий, рокочущий, вдумчивый и располагающий к себе. — Когда я убежал оттуда и добрался сюда, сразу узнал о наборе в «русскую группу» воевать против китайских коммунистов.
— Когда это было?
— Что именно?
— Когда вы покинули Советы?
— В 1925-м!
— Самый набор!
— Да, я приходил к вербовщикам генерала Шильникова, но мне отказали!
— Почему?
— Сказали, что по возрасту, хотя мне уже было восемнадцать, и ещё «отсутствию военной профессии», но, думаю, что это не так, тогда уже говорили о наборе в военную школу и о юнкерской роте майора Штина, где-то на юге, помоему в Цзинани…
— Да, именно там и именно так; я даже принимал в этом участие…
— Но я думаю, — продолжал Родзаевский, — что причиной этого было то, что я только что сбежал из Советов и во мне не могли быть уверены.
Родзаевский замолчал, и Сашик услышал, как Михаил Капитонович снова зашуршал спичечным коробком.
— Должен вам сказать, Константин Владимирович, — вам повезло!
— Почему?
— Мы — те, кто воевал в китайской армии против коминтерновской агентуры и китайских коммунистов, на самом деле против никаких коммунистов не воевали!
— Как так?
— А так, что мы воевали в армии одних китайцев против армии других китайцев, вот и всё. Точнее будет сказать, что китайцы друг против друга воевали нашими руками. Это была не война, хотя она и сейчас продолжается, а «войнушка»: генерал Фэн дрался против генерала Чжана и генерала Сюя, а потом они дрались между собой, а против них всех дрался генерал Чан!
— Чан Кайши?
— Он самый! И кто из них был красный?..
— Чан Кайши… — ответил Родзаевский.
— Не тут-то было, уважаемый Константин Владимирович! Чан Кайши только в самом начале — ещё когда его шеф Сунь Ятсен установил контакты с Советами — был условно красным…
— Но ведь дивизия Нечаева воевала против него, разве не так?
— Так! И не так! Мы и сейчас в этом толком не разобрались, но суть в том, что они воевали между собою за власть! Просто за власть! Нас, то есть вашего тёзку, благословенного Константина Петровича Нечаева, попросил сформировать русскую боевую группу шаньдунский генерал, то есть наш с вами генерал, то есть маршал Чжан Цзолин… Так вот! Было время, когда Советы и китайские коммунисты поддерживали Чан Кайши… А в общем, всё это была каша из их китайской чумизы! — Михаил Капитонович снова чиркнул спичкой. — Поверьте, не хочется вспоминать!
— Почему?
— Потому, молодой человек, что это было страшно!
— Страшнее, чем…
— Страшнее, чем всё!
Сашик услышал, как Михаил Капитонович выдохнул дым, и почувствовал запах. Он слушал разговор этих двух взрослых людей, ему не было за это стыдно, он к ним не подкрадывался и не прятался от них, обидно было то, что Гога спит и ничего не слышит.
— А расскажите! — попросил Родзаевский.
Михаил Капитонович долго молчал, потом Сашик услышал, как тот зашаркал об землю окурок.
— Рассказать? До сих пор кровь в жилах стынет!
— Я вам не верю! — В голосе Родзаевского послышались твёрдые нотки.
— Не верите? Жалко, что вас там не было, сейчас бы мы поменялись местами!
— А когда это было и где?
— А вот хотя бы, — Михаил Капитонович на секунду задумался, — в понедельник, в 1927 году, 21 марта, в Шанхае!
— И что было в этот понедельник?
— Что было? Плохо было! Нечаева с нами уже не было, его ранило в обе ноги, и одну уже ампутировали.
— Я слышал, что Нечаев…
— …храбрый офицер, ничего не скажешь!
— …ходил в атаку с одним стеком!
— Да, как любая пьянь! А мы, русские, — пьянь, беспробудная и непролазная, это то мнение, которое мы верно заслужили у китайцев, хотя, наверное, я к Нечаеву несправедлив! Но если бы он так не пил, ему, скорее всего, не ампутировали бы ногу. Кстати, не желаете ли?
Сашик услышал характерный звук откручиваемой крышки и хлопок вытаскиваемой из горлышка пробки.
— Что здесь?
— Китайский бренди, «байланьди».
— Какая прелестная фляжка и какой хорошей кожей обшита!
— Английская работа, подарок одной английской журналистки.
— Вы были знакомы…
— Было время, когда я был знаком со многими…
— Благодарю, но, пожалуй, откажусь, не обижайтесь, приказ может поступить в любую минуту.
— Бросьте, какой приказ, китайцы ночью не воюют, поверьте моему опыту, если чтото и произойдёт, завтра или ещё когда, то это будет в середине дня.
— Откуда вы знаете?
— Я же говорю — опыт! Китайцы не воюют на голодный желудок.
— А разве он у них не всегда голодный?
— У лаобайсинов…
— У крестьян?
— Да! А вы неплохо разобрались с китайским языком; так вот у крестьян он всегда голодный, а своих полицейских они всё-таки кормят, немного, но после обеда китайский полицейский относительно сыт!
— И вы неплохо знаете китайцев…
— Да уж, пришлось. Ладно, я тоже, пожалуй, не буду. Вы, господин Родзаевский, подаёте плохой пример — не пить, это вас в Советах научили?
— Вы хотите меня обидеть?
— Помилуйте, будем считать, что я неудачно пошутил, а по этому поводу я с горя всё же глотну.
— Глотните, я думаю, что у вас такая закалка, что глоток вам не помешает, да и прохладно становится, чувствуете, как от земли тянет?
— Да, рядом сад!
Сашик почувствовал, что из-под ящиков поднимается холодный, сырой воздух, и подвинулся поближе к тёплому Гоге.
— Вы, Константин Владимирович, каких придерживаетесь политических взглядов? Почему вы здесь?
— Я? — Родзаевский несколько секунд молчал. — Разве вас не предупредили?
— Предупредили, но в суете и скороговоркой!
— Я преклоняюсь перед итальянским дуче — Муссолини, слышали о таком?
— Слышал и даже видел в кинематографе — лысый, надутый и чванливый, с оттопыренной нижней губой, в портупеях и в пилотке с кисточкой. И что в нём хорошего?
— Фашизм! Он построил в Италии настоящее фашистское государство, где есть и вождь, и народ, и никаких коммунистов и евреев.
— Хм… с коммунистами понятно, они выгнали нас с родины, а чем вам помешали евреи?
— Шутите? Разве не они — главные коммунисты? Они же сосут кровь из трудового населения, посмотрите хотя бы на харбинских магнатов — одни евреи: одни Каспэ и Лапото чего стоят!
— Каспэ знаю, он начинал с часовой мастерской, а Лапото вовсе не еврей, а трокайский караим…
— А чем трокайские караимы отличаются от евреев?
— Во-первых, они не сыны колен Израилевых, а потомки каспийских хазар, это должно быть известно из учебника истории, а во-вторых…
— Что во-первых, — перебил его Родзаевский, — что во-вторых… самое главное, что они исповедуют иудейскую веру, а тут не важно, чьи они потомки: они ничего не производят, кроме денег от нечестной торговли…
— Не согласен с вами, — Лапото производит табак, который курит вся Маньчжурия, кстати, вот его папиросы, угощайтесь!
— Воздержусь, тем более от папирос иудейского производства.
— А вы строгий! Не излишне?
Родзаевский замялся с ответом и, видимо, решил, что надо переменить тему:
— Так вы не досказали о том, что было 21 марта в Шанхае! В понедельник!
— Вижу, что для вас это, как бы это сказать помягче, ну да ладно, я, чтобы закончить тему про евреев, придерживаюсь истины, что нет плохих национальностей — есть плохие люди. — Михаил Капитонович секунду помолчал. — А про Шанхай, извольте, хотя вспоминать не хочется, но до утра ещё далеко, можно и вспомнить. Так вот, в понедельник, 21 марта, когда Нечаева с нами, как я вам уже говорил, не было, его ранили… А кстати, если уж вам это так интересно, вы можете обратиться к парижской газете «Возрождение», я имею в виду интервью одного нашего офицера Орехова, которое было напечатано в первоапрельском номере…
— Помню, даже могу кое-что процитировать на память…
— Любопытно!
— Пожалуйста! — Родзаевский потёр ладони и сказал: — Бр-р-р! Как всётаки… прохладно!
— А я и предлагал вам выпить…
— Нет, нет, вы хотели интервью. — Родзаевский снова потёр ладони: «Ясно, что Шанхай кантонцы займут. Здешние шаньдунские войска северной коалиции, действовавшей против Гоминьдана, ненадёжны, командование их — неискреннее, и все говорят о предательстве. Но, если Шанхай падёт, это будет ужасно… Китайцы озлоблены против белых, будет резня. Ими руководят большевики. Недавно в сражении под Чушинляном нами был захвачен в плен батальон южан. Русский отряд всегда избегает всяких расправ, понимая, что то дело, которое он творит, далеко не китайское, а подвиг международного значения. В этом батальоне оказались три красных командира, бывших офицеро-вкурсантов Красной армии, один, Гирлис, наполовину венгр, наполовину чех, коммунист, политический комиссар. Первые двое с раскаянием перешли к нам, третьего пришлось расстрелять, так как было доказано, что он — автор расправ и грабежей по пути следования батальона. Китайских солдат мы распустили по домам. Через день они были уже в шаньдунских войсках. Людям так импонирует вольная и сытая жизнь солдата, что они, забывая о риске для жизни, идут с кем и за что угодно… — Родзаевский излагал почти без интонаций. — …Конфискован склад коммунистической литературы, присланный из Совдепии. Китайские власти, нарушив экстерриториальность, арестовали в советском генконсульстве опаснейших шпионов и агитаторовкоммунистов. Русскими отрядами затыкают все дырки на фронте. Мы играем роль ударных батальонов 1917 года, дерёмся как львы, до потери жизни, так как знаем, какая ужасная смерть там: китайцы обезглавливают русских, и головы их носят на пиках, как трофеи. С другой стороны, лучше умереть в бою, чем быть замученными в подвале палачей. Объясните это вашим Милюковым, и пусть они хоть немного поймут психологию людей, которые хотят жить или если даже и умереть, то с пользой для общего дела». — Родзаевский закончил и выдохнул.
— Браво! У вас блестящая память, признаюсь, вы меня приятно удивили! А где вы учились или учитесь?
— Юридический факультет…
— Ну что ж, для стряпчего, то есть для присяжного поверенного, это совсем немаловажно. Сделаете карьеру! Это сколько же надо знать статей различных, Уложение…
— Я не собираюсь делать карьеру адвоката…
— А какую же?
— Я посвятил себя политике…
— Слышал, вы и генерал Косьмин возглавляете Русскую фашистскую партию!
— А что же вы тогда спрашиваете о моих политических взглядах?
— Для верности, не обижайтесь, и для разговора.
— Так что — Шанхай?
— А вы, Константин Владимирович, — настырный!
— И вы не обижайтесь!
— Да уж как-нибудь! Так вот…
— Надеюсь, с третьего раза у вас получится!
— А чему же тут получаться, война — она и есть война: страх, грязь, смрад, вонь и…
— Смерть!
— Именно — смерть!
— Смерть — как искупление!
— Ну не знаю, кто что должен искупать, а только любая смерть отвратительна, особенно когда она настигает тебя голодным, разутым и в раскисшей грязи. — Михаил Капитонович немного помолчал. — Я определился в бригаду Нечаева в марте 1926 года, к моменту наступления на Тяньцзинь…
— А где вы были до этого?
— Припеваючи жил с одной милой особой…
— С русской, китаянкой?
— Нет, с англичанкой, английской журналисткой…
— А почему вы тогда не устроились с ней где-нибудь в мирной жизни?
— Я ничего не умею, и когда я отказался ехать с ней в Англию…
— Что же вас удержало?
— Спросите что-нибудь полегче! Только, когда я пришёл в себя, её уже, считай, не было, осталась только вот эта фляжка, кстати полная, записка и триста фунтов, которых мне хватило, чтобы вернуться в эту китайскую дыру и ещё ненадолго! А мог бы сейчас, если бы по пьяному делу не наболтал ей ерунды, не плющить зад об этот деревянный ящик, а сбивать росу рантами новых башмаков в лондонском Гайдпарке. Я с детства байлингва, у меня гувернантка была англичанка чистых кровей, а моя леди Энн отлично владела китайским и русским и была корреспондентом лондонской «Таймс». Я, кстати, тоже пописывал… под её именем, и она была не против…
— Шанхай! — снова напомнил Родзаевский.
— Да! Так вот! Я был первым номером на скорострельной пушке. Наш «Великая стена» уже курсировал между Северным и СевероВосточным вокзалами. Второй бронепоезд, с которым мы были в паре, сдался кантонцам, его китайский экипаж предал своего командира майора Курепова и машиниста Кузнецова, и, поверьте, участь их была ужасна…
— Да, — задумчиво произнёс Родзаевский, — я слышал, как китайские коммунисты расправлялись с нашими пленными…
— И не только коммунисты. Кстати, лидер кантонцев Сунь Ятсен действительно был настроен прокоммунистически, но к этому времени он уже умер. Так вот, всё началось ночью: одни вспышки, и видимости никакой; стреляли по этим вспышкам… Пуля через прицельный иллюминатор попала моему подающему в рот, выбила ему зубы и язык и застряла в шейных позвонках, она потеряла скорость, когда летела через иллюминатор. Так, представьте себе, его не убило, он умирал на железном полу вагона часа два; он ничего не говорил и даже не стонал, только дёргался и всё время бил каблуком левого сапога в пол. А мне и следующему подающему даже некогда было избавить его от мучений. Хотя если честно сказать, то стука его сапога почти не было слышно…
— Я понимаю, вы были в звукоизолирующих шлемофонах…
Михаил Капитонович сделал долгую паузу, Сашик слышал, как он чтото сплёвывал на землю, видимо прилипшие к губам крошки табака.
— Видите ли, Константин Владимирович! — наконец произнёс он. — Чтобы понять, что это такое, то есть что такое находиться в железной коробке бронепоезда, по которой лупят железные пули и снаряды, представьте себе, что вы надели на голову железное ведро или медный таз, в котором ваша матушка варит варенье, а ваш недруг бьёт по этому ведру или тазу железным прутом и делает так суток двое подряд без перерыва на обед или послеобеденный сон… Но, как ни странно, я только сейчас вспомнил этот стук его сапога, и это было самое мерзкое. После того боя я стал несколько туговат на ухо, поэтому если отвечу вам что-нибудь невпопад, не обижайтесь.
— Я этого пока не заметил, но если бы пуля перебила ему шейные позвонки, то он бы не дёргался, у него был бы паралич…
— Ну, не знаю, вы, наверное, не только юрист, но и медик, тогда вам виднее, только он лежал с выпученными глазами, молчал и долбил каблуком левого сапога, пока Господь не прибрал его. Так мы воевали двое суток…
— И не делали попыток?..
— Прорваться?
— Да!
— А куда? Китайцы были кругом, их была тьма, и было не разобрать, кто из них к какой партии или армии принадлежит, кроме офицеров и солдат армии Сун Чуанфа€на, они тогда были нашими союзниками. Они стояли к нам спинами и стреляли в ту же сторону, что и мы. — Михаил Капитонович передохнул и, судя по звукам, которые доносились до Сашика, закурил следующую папиросу. — Почти не страшно было ночью, когда мы стреляли по вспышкам и ничего не видели, а днём…
Сашик лежал и боялся пошевелиться, он слушал Михаила Капитоновича не только ушами, а, как ему казалось, всем, что он ощущал как своё тело. Он даже забыл, что ему надо что-то запомнить, чтобы завтра рассказать Гоге. Тот, кстати, тоже не шевелился, и если бы так не сопел, то Сашик подумал бы, что он тоже слушает.
О том, как воевала 65-я русская бригада, в Харбине хорошо знали. Знали с самого начала и были рады, что генерал-губернатор Маньчжурии Чжан Цзоли€н позвал возглавить русских наёмников именно Константина Петровича, героя Германской кампании, сподвижника Каппеля, ветерана Ледяного похода и самого примечательного харбинского извозчика, генерала Нечаева. Харбин смеялся, когда пересказывали разговор генерала-извозчика с двумя дамами: те сели в его коляску, говорили между собою пофранцузски и получили ответ на какой— то свой вопрос тоже по— французски.
К Нечаеву стремились, в его так называемую Русскую группу, и не только спившиеся и сошедшие с круга «ночлежники» из Фуцзядяня, а и молодёжь, начиная с одиннадцати лет, и опытные ветераны — офицеры и солдаты, многим из которых просто не хватало денег на жизнь. Нечаев был личностью и героем. Его все знали. Сашик помнил, как его попросили прогуляться в саду, когда к ним домой пришёл личный советник Чжан Цзолина Георгий Иосифович Клерже, который раньше папы на два года кончил 2-й Московский кадетский корпус и был знаком по службе на Кавказе с Евгением Ивановичем Мартыновым. Это он посоветовал китайскому генерал-губернатору назначить командиром русских наёмников Нечаева. Сашик не слышал их разговора, но один отрывок, когда генерал Клерже уже уходил, до него донёсся, — папа сказал, что он никогда не будет «наёмником». Папа ни разу не ответил ни на один вопрос Сашика, который в гимназии и просто от друзей на улице много слышал и о Нечаеве, и о войне в Китае, а папа отвечал только одно: «Мне об этом ничего не известно!»
— И как же вы вышли из этого положения?
— Как вышли? — Голос Михаила Капитоновича вернул Сашика к продолжавшемуся рядом с ним разговору. — Взяли и вышли! Взяли с собой всё, что могло взрываться и стрелять, и пошли в английский сеттльмент!
— Да, я читал об этом в «Таймс»!
— Значит, вы читали…
— Неужели?!! — Голос Родзаевского стал удивлённым и радостным.
— Да! Будем считать, что заочно вы знакомы…
— С вашей леди Энн!!!
— Подпись была другая, новый псевдоним, а статья её… — Михаил Константинович сделал паузу, — а стиль — мой!
— Как ваш?
— Дело в том, что Энни ничего не смыслила в описаниях военных событий, а мне они, как вы понимаете, были совершенно понятны!
— А ещё там написано…
— Об отношении к пленным русским?..
— Да!
— Практически всё — правда! Просто об этом написано, я имею в виду газеты, больше, чем я видел своими глазами.
— А?..
— А я видел много, даже на том не очень длинном участке, когда мы пробивались к англичанам. Вы хотели это услышать? — Михаил Капитонович сделал ударение на слове «это». — Про отрубленные наши головы на пиках и сваленные в кучу руки, правые, и о том, как выворачивают члены?
Сашик зажмурил глаза и не расслышал ответа Родзаевского, он почувствовал, как от сказанного Михаилом Капитоновичем похолодела его спина и потеплело внизу живота.
— И к вам никто не мог прийти на помощь? — прорвался голос Родзаевского.
— К нам не только никто не мог прийти на помощь, нас даже не пускали на территорию английского сеттльмента… англичане, заметьте! Мы потом уже узнали, что за нас заступились наши волонтёры, которые были в охране у англичан. Так-то! А вы говорите про искупающую смерть! Наёмник своей смертью ничего искупить не может. От него польза только тогда, когда он за деньги убивает противника тех, кто его нанял. А как только наёмника убили, он сразу превращается в элемент компоста. И этого компоста тем больше, чем больше его предают, в особенности свои же!
— Что вы имеете в виду?
— Ах, Константин Владимирович, это всё так просто, что даже не хочется говорить. Вот представьте себе, в первый год, когда была создана, как её называют, Русская группа, она прошла весь Китай, как шилом, — насквозь; наши по нескольку раз брали Пекин, Тяньцзинь, Шанхай, и что в итоге? А в итоге снова отходили на север. Но это ладно, это зависело от того, как между собой договорятся китайские воюющие стороны. Всё это, заметьте, было в то время, когда русскими командовал Нечаев. Тогда деньги платили: и наградные, и кормовые, и пенсии вдовам и сиротам погибших, и на лечение раненым. А потом одни русские стали интриговать против других русских, это привело к тому, что боевого генерала Нечаева фактически заменила группа никогда не воевавших людей во главе с владивостокским купчиком Колей Меркуловым, как его китайцы называли по-своему — Мило€фу. Вот уж кто сволочь так сволочь, и зятёк его Михайлов! И их там целая клика набралась, понашему, банда. Солдат шёл в атаку босой, голодный, к японской «арисаке» у него были патроны пяти европейских систем, он врага штыком бы заколол, так и штыки к винтовкам были в соотношении — на пять винтовок один штык! Весело было, не приведи господь! Хотя мы и сами виноваты!
Сашик услышал, как под Родзаевским заскрипел ящик. Он уже научился различать обоих собеседников по тому, как они вздыхали, шаркали ногами, скрипели ящиками, меняя позы. Судя по всему, Родзаевский хотел о чём-то спросить Михаила Капитоновича, но тот продолжал:
— Рассказывали смешной случай, ещё в самом начале, когда наши встречали наступавших китайцев и не стреляли. Китайское командование даёт команду «Огонь!», а наши молчат. Так повторилось несколько раз. Китайцы подошли совсем близко, и наши расстреляли их кинжально в упор, и получили выговор, мол, много китайса убивай не надо, пугай надо! А в общем, давно известно, что наёмникам больше хотят не заплатить, чем заплатить, и используют для этого каждый удобный случай. Иногда не платили больше чем по полгода, и наши с горя пили! Горько пили, ну и не без беды, как водится. Всего не расскажешь, но пропивались так, что из-под них предавались целые бронепоезда! Полковник Манжетный застрелил майора Немчинова; наши казаки плётками стегали китайских союзных офицеров; в общем, что называется, полный набор. Однако самое обидное было — это когда Меркулов и его команда присваивали наше жалованье, а обмундирование мы вынуждены были покупать на его же фабриках, да ещё гнилое. Кстати, Меркулов всех нас вербовал вступить в вашу фашистскую партию, и, по-моему, он вас на эти деньги и содержал! Или содержит, не так ли? Если я правильно понимаю, он этим сильно дискредитировал ваше движение, а?
Родзаевский некоторое время не отвечал, потом медленно и сухо произнёс:
— Поскольку вы сами сказали, что боролись не с коммунистами, то и вреда от его действий я большого не вижу!
— По принципу «морда в кувшин не пролезла, а может, и не очень-то хотелось», так? А сколько народу положили на отсутствии патронов, бестолковом командовании после того, когда они всётаки съели Нечаева… Но если в действительности какаято борьба с большевиками ещё возможна, эти люди очень бы пригодились…
— Это ещё неизвестно… — Голос Родзаевского был сухой и холодный.
— Вы правы, на самом деле в этой жизни наперёд ничего не известно, однако ваш меценат Мило€фу действовал вполне на пользу большевикам. Может быть, он это делал сознательно, и тогда я его понимаю! Вы удивлены? Напрасно! Это дело совести — кому служить. Мы, белые, — вне России, и если служить нам — это служить России. Но Россия осталась там, где и была, а если служить тем, кто победил в России, — это тоже служить России. На самом деле здесь — Китай, а Россия — там. И большая часть народа русского — там! Подавляющая часть! Это и есть Россия! А если по совести, то наших совсем не мало, которые эту китайскую чумизу не переносят на дух! Они готовы вернуться под «родные берёзы», извините за банальность, даже если эти берёзы окажутся могильными крестами. Им уже всё равно! Им там всё милее, чем здесь, и даже наши с вами, с вашего позволения сказать, лица. Я не с ними, более того, я служу в китайской полиции, как вам известно! Но я их не осуждаю, хотя и не оправдываю. Каждый имеет право найти географию для своей могилы. Это право дал Господь в виде нашей с вами совести! Это трудно оспорить. Но лично я никогда не вернусь туда, где мои родители были стёрты с лица земли и не осталось ни одного родного холмика. Всё было затоптано обозом нашего отступления через Сибирь. И знаете ли, у меня есть один пример, когда человек занял свою позицию, и мне неизвестно, что его может с этой позиции свернуть…
— Что за позиция?
— Просто жить! Бог дал жизнь, и в этом заключается главный смысл жизни — просто жить!
— Это известная персона?
— В Харбине — достаточно! Это полковник барон фон Адельберг!
— Незнаком!
— Думаю — он на это не в обиде! Кто только к нему не приходил! Сам Нечаев предлагал ему возглавить его штаб! Я тогда как раз сменил майора Штина, командира юнкерской роты. Сначала ранило Нечаева, потом погиб Штин. Командиром роты я был недолго и только номинально, потом меня, как артиллериста, откомандировали на постройку бронепоездов, и командиром стал Николаев… Так я даже переживал, очень хотелось, чтобы Александр Петрович занял место начальника штаба и сменил этого мямлю Тихобразова из банды Меркулова-Милофу. Тот только пёкся о деньгах для своей мотовки Шурочки, а всё остальное — шло бы оно прахом. И врали все как зелёная лошадь!
— А что же не попросили, если были знакомы?
— Мы расстались с полковником Адельбергом в феврале двадцатого, когда чехи арестовали наш эшелон, под Иркутском, — и больше не виделись. Точнее, он меня не видел. Я-то его встречал в городе, и его, и его красавицу жену, и сынишку…
— Почему не подошли?
— Почему не подошёл? Неудобно было, знаете ли! Фунты леди Энн быстро кончились, и я ночлежничал в китайском Фуцзядяне, поэтому вид имел неприглядный…
— Тогда понятно!
Сашик весь замер, пытаясь в наступившей паузе осознать только что услышанное, но не успел, потому что Михаил Капитонович продолжал:
— Хотя относительно борьбы с большевиками вы правы, по крайней мере большевики с нами точно продолжали бороться, но уже не только находясь советниками у Чан Кайши или у генерала Фэн Юйсяна. Они всячески старались разложить нашу Русскую группу. Это тоже было продолжение гражданской войны — между нами русскими, не между победившими большевиками и нами, а между нами и нами. Непонятно? Поясню! Некоторые из наших, я даже не ставлю этого в кавычки, пошли к тому же Фэн Юйсяну, воевавшему, как говорили, на коммунистические деньги, но, помоему, врут, скорее всего, чтобы заработать себе прощение у большевиков, или, как те это называли, «амнистию», и вернуться в Россию. И уверяю вас, мы не раз стреляли друг в друга, только щель в прицеле узкая и лиц часто не разобрать…
— Вы сказали «амнистия», обещание «амнистии». Но амнистия — это когда прощают признанного виновным по суду! Разве был суд? Кого же тогда обещали амнистировать? — спросил Родзаевский.
— Браво, вы заговорили как юрист! Похвально! А если по существу, то получается… получается, что белые — виноваты. Не перед красными, — а, вероятно, перед народом. Здесь у меня, правда, пока ещё имеются большие сомнения: белые виноваты перед русским народом, который восстал против них, а красные при этом являются выразителями воли этого народа!..
— Не слишком ли сложная конструкция и отчасти надуманная, с присвоением себе красными неестественных и никем не вручённых полномочий?
— Может быть, может быть! Но пойдите и исправьте положение…
— Как бы там ни было, я считаю предателями тех, кто служил в войсках красных китайских генералов.
— Вы рассуждаете логично, Константин Владимирович, но… — Михаил Капитонович на несколько секунд задумался, — я для того, чтобы не терять ориентиров и не впадать в самообман, — сейчасто жизнь хорошая, а плохое быстро забывается, — ношу при себе один документ, как напоминание, — эдакую весточку оттуда. Посмотрите, думаю, вам будет любопытно!
Сашик услышал, как зашуршала бумага.
— Это?
— Да! Читайте, можете вслух, и мне дадите лишний раз насладиться!
Родзаевский начал читать, он читал тихо, но Сашик разобрал всё до последнего слова.
— «Воззвание!»: «Солдаты! В городе Кайфын при 2-й армии спешным порядком формируется отряд из русских бойцов. Командиром его назначен генерал Гуджон. В отряд принимаются русские, знающие военное дело, без различия политических убеждений. Поступающим в отряд будут предъявляться требования: не пить, не употреблять наркотиков, не грабить и самим предупредительно относиться к мирному китайскому населению. В свою очередь, отряд обеспечивает более высокое жалованье, чем в бригаде Нечаева. Отряд формируется по европейскому образцу, как с технической стороны, так и в части отношения к бойцам: никакого мордобойства, ни палочной системы наказаний, что широко применяется в бригаде Нечаева. Увольнение из отряда — в любое время по желанию бойца.
Солдаты! Уходите из бригады постоянно пьянствующего, грабящего и избивающего вас извозчика Нечаева. Уходите с оружием и без оружия, в одиночку и группами…» Дальше понятно, — сказал Родзаевский, и Сашик услышал, как он свернул только что прочитанную бумагу. — И как — уходили? Набрали отряд?
— Немного, но набрали, и, я же говорю, мы друг в друга, скорее всего, стреляли! А это и было, и есть — продолжение гражданской войны!
— Где же тогда выход?
— Выход? А нет никакого выхода! Мы в трубе человеческой истории! Обезьяна с палкой в руках влезла в эту трубу и до сих пор по ней ползёт, только эта обезьяна сбросила с себя шерсть, изобрела ажурные чулки, галстук и пистолет…
— Ваша логика мне ясна! А как же Бог?
— Вы веруете?
— Я — да! И мои соратники тоже, без этого мы в партию не принимаем!
— Понятно! — сказал Михаил Капитонович, и Сашику послышалось, что в его голосе появились неуверенные нотки.
«Что это он?» — подумал Сашик.
— Вот! — с сожалением в голосе произнёс Михаил Капитонович. — Ещё день не начался, а фляжечка уже почти пуста. Но это ладно! Если вам не нравится версия господина Дарвина, извольте! Адам и Ева вкусили от древа познания и в тот же момент осознали себя в этой трубе. И не важно, кто кого в эту трубу завёл: может быть, Ева Адама, а может быть, наоборот. Вопрос — кто больше перед этим откусил от того самого плода? Не исключаю, что Адам, мужчины, как известно, доверчивы и менее осмотрительны! Извините, я отвлёкся! А в итоге мы до сих пор бредём по этой трубе, а выход, если не завалит, — гдето впереди…
— А…
— А русские впередее всех! У нас такая харизма — быть впереди всех и всё испытывать на своей шкуре. И каждый из нас — впереди каждого из нас!
— Я не совсем вас понимаю!
— Это не страшно! То, что я говорю, может быть полным бредом, однако мы в нашей борьбе за Россию не смогли объединиться под одним человеком и даже под одним флагом! И Деникин этого не смог, и даже Колчак. Адмирал в смысле политического организатора оказался пустышкой. Его объегорили по предмету политической интриги, а во главу Белого движения лезли монархисты, кадеты, эсеры, меньшевики, сибирские областники, и кто только не лез!
— Здесь вы правы! — задумчиво сказал Родзаевский. — А большевики смогли объединиться, потому что во главе их были иудомасоны…
— Ошибаетесь! На начальном этапе, наверное, да, — но не сейчас! Где любушка Троцкий? Главный победитель в Гражданской войне? Куда его загнал Сталин? Вот! Вы молчите!
— Я думаю!
— Это правильно! Вы думаете! А я думаю, что русские — это большой котёл, в котором всё национальное переваривается и становится однородным, поэтому, когда первый революционный порыв у большевиков прошёл, всё снова стало русским, то есть все, которые с сильным характером, полезли наверх, к власти! И нашим до сих пор неймётся! Я както был в одном собрании, там зачитали письмо Кутепова Хорвату, что, мол, необходимо соблюсти интересы России и сохранить за ней КВЖД. При этом КВЖД, как вам известно, владеют большевики и Китай, а южным куском дороги — японцы. А наша эмиграция ратует за то, чтобы КВЖД осталась собственностью России! Той, которой уже не существует. Вот это высший класс! Вот это патриотизм! И пример русского государственного, имперского мышления!
— А я согласен с Кутеповым! Когда мы свалим Советы…
— Нам самим Советы уже не свалить, если нам в этом не помогут наши южные соседи!
— Китайцы?
— Какие китайцы? О чём вы? — Михаил Капитонович хмыкнул. — Только японцы! Но многое будет зависеть от того, на кого они сделают ставку, и я сомневаюсь, что это будем мы с вами!!! Найдут кого-нибудь постарше и, как они думают, посолиднее, да те и сами прибегут, уже прибежали, наши бывшие эксминистры и генералы… которые, кстати, свою борьбу с большевиками уже проиграли…
— Здесь, я думаю, вы не правы, это герои Гражданской войны, белые герои…
— У гражданской войны нет героев, ни белых, ни красных, есть только события и действующие лица, а настоящий герой — это сама гражданская война… она же единственный герой.
Родзаевский долго молчал.
— Я ездил в Мукден. У нашей партии самые хорошие отношения с японцами. Мы по многим вопросам уже договорились.
— А вас-то много? — спросил Михаил Капитонович, и Сашик услышал, как в его руках булькнула фляжка.
— А идите к нам, — вдруг переменил тему Родзаевский, — будете отвечать за боевую подготовку соратников… а по поводу героев вы снова не правы…
— Не вам судить! А мне и в полиции хорошо! Знаете, сколько наш брат имеет от этого? Каков фаца€й? Я-то как раз хочу быть от политики как можно дальше! Мне бы денег побольше, и в Канаду или в Австралию!
— Так в чём же дело?
— А — вот!
Сашик услышал, как снова булькнуло, и понял, что это опять булькнуло на дне фляги в руках Михаила Капитоновича.
— Это, конечно, серьёзная причина, но от этого можно избавиться! — услышал он голос Родзаевского.
— Зачем? — Михаил Капитонович помолчал. — Знаете ли, для русского человека очень важно состояние эйфории, это когда душа поёт! А это состояние возможно только в двух случаях: или когда все дела хороши, но у русского так не бывает, потому что у него есть совесть, или вот! — И он снова бултыхнул фляжкой. — И не надо никого обманывать, то есть наживаться нечестным путём, то есть брать грех на душу. И можно немного украсть или заработать, а потом отмолить. А если можно отмолить, то для русского это почти не грех. И даже убить не грех! Если отмолить! Вспомните самую сладкую русскую сказку — был татем, разбойником лесным, потом стал монахом и основал Пустынь! И народ к нему валом валит! А зачем? Тоже грехи замаливать!
— Вы сказали «фацай», что это?
— Фацай? Очень просто, это военная добыча. Когда русский солдат врывался в китайскую деревню, для него главным было найти, где китайский крестьянин прячет серебро. Это и есть фацай! И мы в полиции живём не столько на жалованье, сколько на фацай. Знаете, сколько стоит завести, а потом закрыть уголовное дело? Вот! А вы говорите, уничтожить Лапото и Каспе, а где же тогда наш фацай? На что жить? Войдём в консульство, я там тоже постараюсь раздобыть свой фацай, и вы не теряйтесь!
— Научите?
— А как же! Мы же — «ламе€зы»!
— А кстати, что это за слово, я его ещё в Благовещенске слышал!
— «Ламе€за»? Это «старая шапка», «волосатый», «драный», «никчёмный»!
— «Ла€о ма€оцзы»! Откуда это пошло? «Старая шапка»!
— Я думаю, это просто! Это когда русские казаки появились рядом с китайцами! Представьте себе старого русского казака, в сивой папахе и с сивой бородищей! Весь волосатый! Это и есть «старая шапка», весь как одна шапка! Может, конечно, как-то и подругому было, но очень похоже, правда?
— Похоже, но как же с моим предложением?
— Один я вам вряд ли пригожусь, а в компанию взять уже некого.
— Почему?
— Вы знаете, сколько наших лучших осталось в китайской грязи? Вот! И я тоже! Хотя далеко не все были лучшими, многие были такая же пьянь, как Нечаев, как я! Я из ночлежников! Да, скорее всего, там и окажусь! Вот такто! Но Нечаева хотя бы отблагодарили, вы ведь знаете, что наш губернатор Чжан Цзолинь подарил ему особняк в Дайрене?..
Сашик увидел, как ярким светом озарились кусты и стена дома, это было от брошенных в костёр досок. Между костром и Гогой он стал согреваться, разговор как будто бы отодвигался от него, и дальше он слышал только урывками…
Он проснулся от холода и неприятного едкого запаха.
Он сел на заскрипевшем ящике и оглянулся: кругом никого не было; в нескольких метрах из белёсого пепла дымил вчерашний костёр, в середине которого валялась обугленная консервная банка изпод какой-то тушёнки — это от неё так противно пахло. Сашик вскочил на ноги и тут же осел: левая нога затекла, и он чуть не свалился. Он подобрал валявшуюся рядом палку и, опираясь на неё, допрыгал до склада — дверь была открыта, внутри было пусто. «Проспал, всё проспал!» — подумал он; нога немного отошла, и он, посмотрев на просвечивавшие сквозь облака косые лучи поднимавшегося солнца, поковылял к подворотне: «Наверное, уже больше шести!»
Он вышел на улицу — улица была пуста; вдруг из-за ближайшего угла выскочил какой-то прохожий, Сашик догнал его и спросил:
— Извините, а который сейчас час?
Прохожий, мужчина на вид лет сорока, шарахнулся в сторону, оглянулся, задрал рукав пиджака и буркнул:
— Без восемнадцати шесть! А вы, молодой человек, линяли бы отсюда! Что за времена пошли, ещё сопли на губах не обсохли, а шляются до утра!
Сашик услышал время и подумал, что надо бы бежать на вокзал, но сначала домой за рюкзаком, а когда до него дошли слова прохожего про сопли, он подумал, что, если бы не надо было спешить, задал бы он ему сейчас; подумал и тут же забыл.
Большой проспект был пуст, это было странно: в это утреннее время харбинцы уже шли на работу и по другим делам, город вставал рано, а тут?
«Что-то происходит? Или уже произошло?» Он вспомнил прохожего, который метнулся от него, как от зачумлённого, остановился и не мог решиться, куда идти: ему хотелось проскочить несколько десятков шагов влево к Гиринской, и заглянуть, что там происходит, — советское генконсульство было там. Но, с другой стороны, на даче оставался дед, о котором он обещал родителям заботиться.
«Без восемнадцати шесть! — вспомнил он. — Сейчас, наверное, уже без десяти! Поезд через полчаса!» И он решил спуститься по Гиринской до Садовой.
Гиринская поразила Сашика контрастом — после пустого и гулкого Большого проспекта она была полна людей и в середине перегорожена крытыми грузовиками и полицейскими кордонами. Он дошёл до ограждения, с внешней стороны журналисты буквально висли на полицейских, пытаясь проникнуть через их кордон, и понял, что может не успеть на поезд, и, не замечая, что тот случайный прохожий, у которого он спросил про время, все время шёл за ним, повернул.
Снова по Большому проспекту он побежал, только в одном месте, пробегая мимо подворотни доходного дома, он увидел в глубине двора грузовик с крытым кузовом, который как ему показалось, он уже видел. Сашик на секунду остановился, оглушённый догадкой, и даже захотел забежать — а вдруг там Гога, тогда он ему хоть что-то объяснит, но тут же понял, что если он это сделает, то безнадёжно опоздает и приедет на дачу только после полудня.
На Соборной площади всё было как обычно: прозвенел трамвай и пыхтели, разгоняя сонных прохожих, автомобили.
«Ну Гога! Ну даёт! Зачем он продержал меня на этих дурацких ящиках всю ночь!» — думал Сашик; он сломал ветку и прострельнул ею по ажурной узорчатой ограде особняка Джибелло-Сокко.
Вставшее на почти ясном небе солнце быстро заволакивало тучами, и стало прохладно. Сашик поёжился. «Если я надену куртку и приеду в ней, дед сразу всё поймет…» — подумал он и понял, что придётся терпеть, и тут же вспомнил, как было холодно, когда он проснулся на ящиках.
Дома ему тоже показалось холодно, и он решил, что сейчас всё же наденет куртку, а когда приедет в Маоэршань, засунет её в рюкзак. Он стал обшаривать карманы, чтобы посчитать деньги на билет: медная мелочь была в брюках, а из кармана рубашки вместе с несколькими купюрами неожиданно вытащился сложенный вчетверо листок. Сашик удивился — он вроде ничего такого с собой не брал. Он развернул и увидел, написанное почерком Гоги: «Спи дальше. Встретимся в лагере. Гога»; а ниже было ещё неизвестным почерком: «Александр Александрович! Кланяйтесь Вашему батюшке. Поручик М.К. Сорокин». Сашик удивился, но не Гоге, а «поручику М.К. Сорокину». «Кто это?» — подумал он, однако долго раздумывать было некогда, и он побежал на вокзал.
Город уже проснулся: около Свято-Николаевского собора толпились прихожане, шла обедня, люди заходили, а потом спешили на работу; по кругу звенели трамваи и по брусчатке резиновыми шинами шуршали автомашины. На секунду Сашику показалось, что всё, что произошло с ним вчерашним вечером и сегодняшней ночью, ему приснилось. «Вот бы встретить Гогу, — в сердцах подумал он, — но это вряд ли! Хотя почему? Вчера же он мне встретился!» Но на пути от дома до вокзала Гога не встретился.
***
Несмотря на утро, вагон дачного поезда, как и вчера, встретил его табачным дымом и шумной сутолокой, однако люди расселись, нашлось место и Сашику, даже весьма удачное — по ходу поезда у окна; он стянул рюкзак, положил на колени и вспомнил про записку в кармане.
«Ну Гога! — опять в сердцах вспомнил Сашик. — Так и не познакомил меня ни с кем!» Он достал записку, развернул и сразу вспомнил, что полночи слушал разговор и что один из говоривших был Михаил Капитонович; и он снова прочитал: «Поручик М.К. Сорокин». Почерк у поручика был ясный, ровный и, как показалось Сашику, неторопливый, как и его разговор, и он стал вспоминать.
Сашик знал про эту войну: он знал, что китайские генералы, даже генералиссимусы, сражаются между собой, и что все они борются с китайскими большевиками, и что вместе с ними на этой войне воюют русские. Несколько лет назад у его соучеников, сначала у одного, а потом и у нескольких, погибли отцы и братья, а ктото даже пытался сбежать на эту войну. Об этом говорили мальчишки; рассказывали страшные истории, в которые с трудом верилось, потому что они были очень страшные.
Сашик смотрел в окно и не замечал, как поезд прошёл по мосту через Мацзягоу и выкатился в пригород; его стало клонить в сон, но он вздрогнул и проснулся, когда на него выплыла гора отрубленных рук — «правых», так отчётливо он вспомнил слова Михаила Капитоновича; он вспомнил его голос, как будто бы усталый: голос человека, который всё это видел, но относился к увиденному равнодушно. «Странный он, этот Сорокин. Сашик развернул записку. «Александр Александрович!» — он снова прочитал обращение к себе. «Он и вправду знает папу, раз так написал! Интересно, а папа его знает?» Ему снова представилась эта страшная гора рук, она показалась ему выше дома, наверное, даже выше двухэтажного Чуринского магазина на Большом проспекте: «Чушь, не может такого быть!», а вокруг бегали китайцы с винтовками наперевес и палили во все стороны… Потом Сорокин говорил что-то ещё очень страшное, но непонятное. «Странный он, этот Сорокин, а Рожиевский или Родиевский, он молодец! Он настоящий! Родзаевский! — Сашик точно вспомнил его фамилию — Родзаевский! Он молодец, а Сорокин странный!»
— Молодой человек, вставайте, если вам Маоэршань!
Сашик проснулся оттого, что его трясли за плечо.
— Проспите!
Он вскочил, подхватил рюкзак, забросил за плечо и что было сил стал протискиваться в тамбур. В тамбуре было много пассажиров с чемоданами; он продрался сквозь них, когда открыли дверь, спрыгнул на деревянный настил перрона и подумал, что надо бы снять куртку и затолкать в рюкзак, и тут же упёрся взглядом в деда. Кузьма Ильич сидел напротив на лавочке у стены вокзала, и смотрел на него. «Дурак! — подумал про себя Сашик. — Зачем сел в середину? Если бы сел в первый или последний вагон, то мог бы через кусты проскочить на дорогу и…»
Дед встал и шагнул к нему, Сашику ничего не оставалось, и он пошёл к деду, тот положил руку ему на плечо и, заглянув в глаза, спросил:
— Намаялся, внучек? Ну пойдём! Видишь, как удачно, и ждать долго не пришлось!
Дед повернулся и пошёл, он шёл медленно, опираясь на палку, и Сашик невольно подмерял свой шаг под его; по его виду он сразу понял, что это не первый поезд, который тот встретил; ему захотелось убежать, но он только спросил:
— Дед, только ты меня не обманывай!
— Не обману, внучек, когда же я тебя обманывал?
— Ты сколько поездов встретил?
Кузьма Ильич не ответил. Сашик шёл на полшага за ним, он был уже на полголовы выше, он смотрел на лысеющий затылок деда, но ощущал себя таким, как когдато, когда ещё сидел на его коленях, и старик казался ему большимбольшим, даже громадным.
— Ты приехал на третьем!
— И ты всю ночь не спал?
— Ну не всю ночь, но, когда проснулся, понял, что тебя нет, и тогда уж глаз не сомкнул.
— Так я же сказал, что буду ночевать у Володи, у Слободчикова!
Кузьма Ильич на ходу оглянулся, и Сашик понял, что его обман не удался с самого начала.
— Голодный? — спросил Кузьма Ильич.
— Да… — Он хотел сказать «Да нет», но сказал только «Да!»
— Дома есть холодные фазаны…
— …свежие огурцы и смородиновый морс… — договорил за него Сашик, они улыбнулись друг другу, дед погрозил ему, и оба рассмеялись. — Ты только маме с папой не говори! Ладно?
Дед снова оглянулся и посмотрел так, что Сашик не понял, о чём тот подумал.
Дома Кузьма Ильич спросил:
— Верно, спать хочешь?
Сашик засыпал ещё в вагоне, но боялся проспать Маоэршань и во сне мечтал о том, что, как только доберётся домой, сразу завалится, но сейчас сон прошёл.
— Дед, а скажи мне, ты ведь на войне был?
— А разве ты не знаешь?
— Знаю, и на германской, и Гражданской!
— А что ж тогда спрашиваешь?
— А расскажи, как это было? Я же помню, вы когда вместе собираетесь, когда приходят гости, вы только об этом и говорите!
— Так и слушал бы, а чего сейчас-то?
— Тогда вас много, и мне неудобно!
— И что же тебе рассказать?
Сашик на секунду задумался.
— Ты всё время вспоминаешь каких-то казаков, это кто были?
— Ты бы лучше у батюшки своего спросил!
— Он тоже там был? — удивился Сашик. — А там был поручик Сорокин?
— Это кто? Не помню! Подхорунжий Зыков был, его помню, а поручика Сорокина не помню!
— А что там случилось? Расскажи!
Дед задумался.
— Что тут рассказывать! Порезали друг друга, постреляли, невесёлый рассказ, да и душа у тебя ещё не окрепла, чтобы такое слушать! Не проси!
— Ну, деда!
— Холод был, зверство было, ни приведи господь, но тогда повсеместно такое было.
— Обе стороны?
— Обе, обе!
— Ну, деда! Ну, расскажи!
— Не Божье это дело! Они убили друг друга, а я пересказывай, вроде как тоже прими участие в этом… Нет! Не могу!
Оба замолчали, и Сашик подумал, что…
— Я тебе только одно, внучек, скажу, — вдруг промолвил дед, — это всё борьба. Если жизнь посвятить борьбе, то всю её и положишь на борьбу, а жизнь дана для другого!
«Как это похоже на то, что сказал Михаил Капитонович! А Гога, — подумал он, — тоже мне «костровой брат», оставил меня одного. Но я думаю, что Родзаевский был прав!»
Евгений Анташкевич. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Осталось 36 книг. Желающие приобрести дилогию в одной книге "Одиссея капитан-лейтенанта Трёшникова" и её продолжение "Судьба нелегала Т." обращаться ok@balteco.spb.ru
======================================================
Дамы и Господа! Если публикация понравилась, не забудьте поставить автору лайк и написать комментарий. Он старался для вас, порадуйте его тоже. Если есть друг или знакомый, не забудьте ему отправить ссылку. Спасибо за внимание.
Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно!
======================================================