Предыдущую главу читайте здесь
Глава 5
— Ты надолго уходишь? — спросила Анна, развешивая на плечиках вещи.
— Нет, на вокзал и обратно, только в железнодорожную контору за обратными билетами.
— Позвонишь соседям?
— По поводу Сашика? Конечно!
— Ты всё-таки думаешь, что он ездил в Харбин?
— Давай подождём с этим вопросом? Зачем волноваться понапрасну?
Анна, не прекращая своего занятия, пожала плечами, и Александр Петрович вышел из комнаты.
В начале июня Дайрен, до Русско— японской войны — русский город Дальний, он же китайский порт Далянь, встречал всех, кто в него приезжал или просто выходил на улицу, цветущими акациями, круглыми клумбами на круглых площадях с расходящимися лучами улиц, русскими особняками и умытостью. Каждое утро город мыли — по улицам ездили машины и поливали мостовые и тротуары.
Адельберг сел в трамвай и поехал на вокзал. Трамвай забирался с нижних прибрежных улиц на верхние, и с каждым подъёмом всё лучше и лучше был виден залив, овальная чаша воды, которую с двух сторон, как руками, обнимал город. У Александра Петровича было тревожное ощущение — свежесть, морской воздух и тёплый солнечный день могли развеселить кого угодно, — но он смотрел на чистые, аккуратные улицы и дома, большие гребни белых цветов акации, тихую малолюдность, которая здесь всегда присутствовала даже в рабочие дни, вывески магазинов и торговых компаний, написанные по— японски, а ниже по— русски, и думал о том, что вчера, то есть в прошедший понедельник, что-то в Харбине произошло. Примерно час назад, когда они приехали в пансионат, он ждал хозяйку, чтобы забрать ключи, и успел заметить в руках у её мужа местную японскую газету, в которой передовая статья начиналась с трёх напечатанных жирным шрифтом иероглифов «Ха Эр Бин». Он заглянул в газету как бы невзначай, но тут же увидел направленный на него внимательный взгляд хозяина. Он не стал при Анне спрашивать, о чём эта статья, но понял, что его опасения были ненапрасными, раз название Харбина напечатано так броско, и как жалко, что рядом с пансионатом, который находится в пляжной зоне, ему не попалось ни одного газетного киоска.
У него был примерно час, Анна будет разбирать с вещи, потом примет ванну, потом займётся чем— нибудь ещё и самое большое, на что она будет способна, — пойти по ближним магазинам. Значит он успеет выяснить, верны ли его опасения, повстречается с Антошкой и дозвониться в Харбин. Первое и последнее не представлялось ему сложными: надо только купить газету и зайти на вокзал; по второму вопросу он несколько тревожился, потому что, когда они проезжали мимо знакомого ему магазина с вывеской на японском и русском языках «АнтикварЪ», он обратил внимание, что жалюзи в магазине были опущены. Это могло означать только то, что Антошки и его брата Толстого Чжана может не быть. Тогда ему придётся искать для Анны предлоги, чтобы каждый день приезжать сюда, и каждый день возить с собою портфель с несколькими килограммами золота. Это было неудобно. Ещё в Харбине, выбирая пансионат, он намеренно отказался поселиться у русских и заказал японский, чтобы Анна могла принимать лечебный моцион: ежедневный массаж, японскую баню фуро́ и разнообразные косметические и укрепляющие процедуры; и только в эти десятки минут он мог отлучиться из дому, потому что Анна упросила его не заниматься делами и даже не заходить в местное Русское общество, потому что там для него, сотрудника Беженского комитета, наверняка нашлись бы какие-нибудь поручения, тем более что председателем общества был генерал Константин Петрович Нечаев. Александр Петрович смог уговорить Анну только на один визит к Нечаеву, и это должно было произойти не раньше чем в середине их пребывания в Дайрене.
Трамвай сделал остановку рядом с книжным магазином; Александр Петрович соскочил с подножки, купил местную Mancu Nippo, раскрыл и сразу увидел небольшую заметку на первой полосе, которая начиналась с напечатанного заглавными буквами: «HARBIN. 27 may 1929». Он нашёл в кармане мелочь и, когда подавал продавцу, пожилому японцу, увидел, как тот смотрел на него и с сожалением качал головой. Пока Александр Петрович ждал следующего трамвая, он успел прочитать это совсем крошечное информационное сообщение со ссылкой на Associated Press, в котором говорилось, что 27 мая, в понедельник, то есть вчера, китайская полиция города Харбина сделала обыск в советском генеральном консульстве и арестовала консулов Мельникова и Кузнецова и ещё около восьмидесяти находившихся там советских граждан.
Почти два года назад, когда советские политические и военные советники появились в Китае и «помогали» то Сунь Ятсену и Чан Кайши, то китайским коммунистам, в Пекине, Гуанчжоу и Шанхае произошли такие же инциденты, и несколько советских дипломатов были жестоко и публично убиты, и в этих убийствах принимали участие русские эмигранты. И вот сейчас что-то подобное, видимо, произошло в Харбине. Это не взволновало бы так Александра Петровича, если бы не его опасение, что на месте событий мог оказаться Сашик. Он знал Гогу Заболотного, знал, что тот живёт недалеко от гимназии, гимназия расположена всего в полуквартале от генерального консульства; знал, что и у Гоги, и у Сашика были дела в гимназии. Но не это было страшно: в конце концов, Сашик не мог оказаться внутри консульства, ему там было нечего делать; и полицейские, даже если бы и задержали его где— нибудь на улице, быстро разобрались бы, чей он сын, и отпустили, на этом всё бы и кончилось, если быть уверенным, что не узнает Анна: она никогда ещё не расставалась с сыном, и его летние лагеря тут были ни при чём.
Весь месяц перед отъездом, когда они планировали эту поездку и готовились, Анна упрашивала его взять Сашика с собой, в Дайрен. Александр Петрович не мог себе этого позволить, потому что знал, что Сашик будет с ним неотлучен: ему нужно будет показывать и Дайрен и Порт— Артур, город печальной славы российских военных, — этой идеей Сашик всегда горел; и тогда Александру Петровичу было бы очень затруднительно встретиться с Антошкой, а это, в свою очередь, могло бы создать совсем ненужные денежные затруднения, потому что благодарности, которую Александр Петрович получал за секретное содержание Антошкиного золота, с лихвой хватало на безбедное содержание семьи. Об этом источнике дохода не знал никто, в том числе и Анна. Она не знала об Антошке ничего, а Кузьма Ильич после переправы из Благовещенска уже давно должен был о нём забыть. За эту тайну, наверное единственную в их жизни, Александр Петрович чувствовал себя перед женой очень неловко.
На следующем трамвае он доехал до привокзальной площади, и с облегчением увидел, что маркизы магазина «АнтикварЪ» опущены, а жалюзи на витрине подняты. Он зашёл; Толстый Чжан, стоял у прилавка и беседовал с молодой японской парой, которая, судя по разговору, собиралась сыграть свадьбу, и жених выбирал невесте подарок.
— Посмотрите вот этот веер, — говорил Чжан на сносном японском языке, он открыл футляр, достал веер и раскрыл: — Видите, это печать мастера, веер был сделан в конце эры Эдо, больше ста лет назад. Вот! — Толстый Чжан держал развёрнутый, составленный из чёрных тонких инкрустированных перламутром пластин глянцевый веер.
Александру Петровичу стало любопытно посмотреть на печать и подержать в руках конечно же фальшивый веер, но он пришёл сюда не за этим; и вдруг услышал:
— Гаспади́на, пускай маламала сиди! Гаспадина, маламала отдыхай! Гаспадина — цяя?
Адельберг ухмыльнулся и сел в кресло перед низеньким лакированным столиком, тут же позади прилавка распахнулась дверь, выпорхнула милая молодая китаянка, одетая в бордовое с белыми драконами платье ципао, она несла поднос с чайником, чашкой, пепельницей и курительным прибором.
— Гаспадина, маламала отдыхай! — снова улыбнулся ему всем своим широким лицом Толстый Чжан.
Китаянка, младшая дочка Чжана, поставила поднос на столик, при этом низко присела, разрез её длинного до пола платья разошёлся и оголил нежную кожу до бедра. Это было очень привлекательно и нескромно, Александр Петрович поблагодарил за чай и закрылся газетой.
«Хм! — хмыкнул он про себя. — Платье какое, вроде строгое, стоечка под самое горлышко и застёгнуто на все двадцать две пуговички, а разрез!» Когда русские дамы впервые в жизни видели платья ципао, всегда очень красивые, с ярким рисунком, из блестящего шёлка и длинным от бедра и до самого низу разрезом, они бывали шокированы, особенно когда китаянки надевали шёлковые чулки короче, чем разрез. Европейские мужчины тоже реагировали на всё это довольно живо.
Когда китаянка поставила поднос и ушла, Александр Петрович отложил газету, снял с чашки крышку, давая чаю «подышать», и открыл курительный прибор. Он глянул на толстяка, тот коротко ему кивнул и снова занялся японской парой; Александр Петрович набил папиросу и закурил.
Толстый Чжан предложил ещё несколько предметов, Александр Петрович увидел, что японка наконец— то на что-то согласилась, и её спутник вынул портмоне. Через несколько минут Толстый Чжан уже у дверей раскланивался с покупателями, и в воздухе повисло ласковое: «Саёонара!» «Саёонара!»; он проводил японцев до дверей, и в зал выглянул Антошка:
— Моя ждал!
— Моя пришёл, — в тон ему ответил Александр Петрович.
Толстяк закрыл магазин, снова широчайше улыбнулся Адельбергу и встал на своё место за прилавком.
Антошка присоединился к Александру Петровичу, тот поставил на стол портфель, и по установившемуся правилу разговор сразу пошёл на китайском языке.
— Ты ел? — поздоровался Антошка.
— Ел! Спасибо! — ответил Адельберг. — Я принёс столько, сколько ты просил.
Антошка согласно кивнул и позвал Толстого Чжана, тот забрал портфель и отнёс в контору.
— Сколько будешь в Даляне? — Антошка употребил китайское название города.
— Неделю, потом вернусь в Харбин.
— Слышал, что там вчера произошло?
Адельберг взял со стола газету и показал Антошке:
— Можешь рассказать подробно? — спросил он.
— Могу! — ответил Антошка и тоже открыл курительный прибор.
Пока он набивал папиросу, Александр Петрович рассматривал его безукоризненно сшитый летний костюм сливочного цвета в полоску, бежевые английские туфли для гольфа, коричневый галстук, заколотый крупной заколкой с «тигровым глазом» и корявые сильные руки человека, который с детства занимался тяжёлым физическим трудом. Однако этими руками Антошка ловко справился с набивочной машинкой, его движения были точны и элегантны. Адельберг улыбнулся, перевёл взгляд на Антошкино лицо, Антошка набил папиросу, прикурил, откинулся на спинку низкого кресла, на секунду задумался и произнёс:
— На самом деле ничего интересного. — Он глубоко затянулся и на выдохе сказал: — Всем нужно подтверждение помощи Советского Союза генералу Фэн Юйсяну, сейчас самому главному противнику Чан Кайши.
— А если не найдут подтверждение? Дипломатический скандал?
— Не просто скандал, а, скорее всего, повод к очень большому скандалу, поэтому обязательно что-нибудь найдут или подкинут…
— Понятно!
— То, что Советский Союз с 1924 года владеет КВЖД, уже не устраивает никого в мире.
— Поэтому нет смысла интересоваться, кому это было надо!
— Именно так! — ответил Антошка и поправил свою набриолиненную прическу, почти не дотронувшись до волос. — Есть новость намного хуже этой!
Александр Петрович нисколько не удивился услышанному, поскольку ещё в начале встречи понял, что Антошку что-то заботит, поэтому промолчал и приготовился слушать.
— Из Циндао в Харбин приехал один японец, офицер, которого я закопал в землю ещё в 1921 году.
— Хм… — удивился Александр Петрович, — как интересно, это каким образом?
Антошка исподлобья посмотрел на него и стал гасить только что прикуренную папиросу.
— Он убил моего старшего брата, — сказал он и кивнул в сторону Толстого Чжана. — Нашего старшего брата.
Александр Петрович услышал, как за прилавком тягостно вздохнул Толстый Чжан.
— За что? — спросил он.
Антошка надолго замолчал, потом переглянулся с Чжаном и произнёс:
— Наш старший брат помогал красным партизанам, это было недалеко от Владивостока.
— А ты там чем занимался? — Александр Петрович не хотел его перебивать, но получилось само собой.
— Я? — Он показал указательным пальцем себе на нос. — Я делом занимался! Мы носили красным спирт, а они давали нам женьшень; они сидели в тайге и потихоньку копали. Мало— мало торговля, — добавил он по-русски.
— Контрабанда! — уточнил Адельберг.
— Тогда не могло быть «контрабанда», потому что с той стороны не было никакого государства…
Адельберг снова ухмыльнулся, но ничего не сказал.
— Японский противопартизанский отряд…
— Карательный! — не удержался Адельберг.
— Его, рус капитана — умный людзи! — хмыкнул изза прилавка Толстый Чжан; Антошка медленно повернулся в его сторону, и тот замолчал.
— Японский отряд расстрелял красную партизанскую разведку, но двоих только ранил; среди них был мой, — он сделал паузу и обернулся к Чжану, — наш брат! Они всех пятерых или шестерых положили на телегу и отвезли в лес; убитых бросили, а раненых стали пытать; один был русский, но они начали с брата…
Адельберг услышал про пытки и покачал головой: о том, как пытали японцы, ходили страшные слухи.
— Они привязали брата к доске, а на живот положили котёл, в котором была голодная крыса… Это старая китайская казнь, которая применялась при старых китайских императорах, но они её хорошо усвоили.
«В городе — понятно, а где же они в лесу раздобыли голодную крысу? — невольно подумал Александр Петрович. — С собой, что ли, принесли?»
— Крыса съела его внутренности… мы наблюдали с ближней сопки, но я не видел нашего брата, а когда большая часть японского отряда ушла, мы пришли на это место…
Антошка рассказывал с паузами, Адельберг видел, что рассказ даётся ему тяжело, и решил не перебивать.
— Там остались два солдата и один поручик, он руководил пыткой, мы его зарезали и закопали, а он выжил и сейчас приехал в Харбин. — Антошка несколько минут молчал и мял пальцами следующую набитую папиросу. — Зачем приехал — неизвестно, но его часто видят с начальником харбинской полиции, одним японским опиумным коммерсантом по имени Номура и вашим генералом Косьминым…
«Вождём русской фашистской партии!» — подумал Адельберг и спросил:
— Ты не знаешь, зачем он приехал?
— Не знаю, но можно догадаться!
— Зачем?
— Зачем? Я думаю, вам, русским, это тоже может быть интересно, — задумчиво качая головой, произнёс Антошка. — Японцы давно мечтают захватить всю железную дорогу: от станции Маньчжоули и до города Чанчунь, тогда вся дорога станет японской. А помнишь, в Благовещенске, когда я тебя переправлял, я сказал, что мне нельзя ходить в Китай, помнишь?
— Помню, — соврал Адельберг, потом напряг память и действительно вспомнил, что такой разговор был.
— Я тогда не ходил в Китай, потому что боялся, что увижу японца, или японскую женщину, или ребёнка, не важно кого, и буду их убивать! Поэтому боялся! Вспомнил?
— Вспомнил! А сейчас перестал бояться?
— Нет, сейчас стал бояться ещё больше!
— Почему?
— Мне сейчас никого нельзя убивать и нельзя, чтобы меня убили… И пока он здесь, я не могу появляться в Харбине!
— А есть кому сообщить, уехал он или приехал, и как его зовут? — спросил Адельберг, а сам подумал: «На кого же он всё-таки работает? На Чан Кайши, на Фэн Юйсяна, на коммунистов? Чёрт его разберёт, но мнето не всё ли равно?»
— Его зовут капитан Аса́куса Сюн!
— Запомню, но не знаю, чем я могу помочь!
— Пока ничего не нужно, просто запомни! Не думал, что он останется живой…
— Тогда япо́нса была мёртвый, а ся́са зиво́й и богатый, белый рис кушай! — глядя в одну точку на стекле прилавка и ковыряясь в ней пальцем, вдруг промолвил Толстый Чжан.
Антошка услышал брата, удивлённо на него посмотрел, перевёл взгляд на Адельберга и сказал:
— Моя не понимай, почему толстый люди — фсегда голо́ный?
Глава 6
Кузьма Ильич тихо, чтобы не скрипнула, закрыл дверь в комнаты, зажёг на столе лампу и сел в кресло Александра Петровича. Через минуту к лампе слетелись июльские легкокрылые белые и жёлтые мотыльки и стали виться. Старик наблюдал, как горячий воздух из тонкого стеклянного сопла лампы подхватывал мотыльков и возносил их под потолок открытой веранды; мотыльки, поднявшись до самого верху, разлетались в стороны, кувыркаясь, падали вниз и снова летели к горячей струе воздуха. Некоторые подлетали слишком близко, у них обгорали крылышки и они бились на белой скатерти, оставляя под собой тёмные пыльные пятна. Кузьма Ильич с жалостью смотрел на мотыльков и понимал, что он бессилен что— либо сделать, но не сидеть же в душных комнатах, а на веранде без света уже темно, не почитаешь, поэтому оставалось только отгонять бедных мотыльков, но это было глупо и смешно. Он вздохнул и взял стопку газет, которые перед отъездом бросил на стол Александр Петрович, он их и привёз из города по просьбе Кузьмы Ильича; сам же по срочному делу, несмотря на выходной день, уехал в Харбин, потому что из Беженского комитета пришла телеграмма о том, что из Благовещенска в Сахалян перебежали несколько крестьянских семей. Александр Петрович, когда прочитал телеграмму, встревожился и сказал, что надо срочно ехать в Сахалян. Анна Ксаверьевна расстроилась, однако час назад она проводила мужа на вокзал, а вернувшись, ушла в дом.
«Что там за новости такие?» — думал старик. Единственное, что несколько утешило и его и Анну Ксаверьевну, — это то, что на обратном пути из Сахаляна Александр Петрович мог заехать в Бари́м и навестить в лагере Сашика.
Кузьма Ильич взялся было за газеты, но остановился. Он смотрел на стопку — на верху лежала харбинская «Русское слово»; он её не очень жаловал из-за ёрнического, издевательского тона статей. У него давно уже определилось предпочтение к «Заре» — все публикации в этой газете были взвешенные, нейтральные и никому не навязывали своего мнения. Однако верхней лежала «Русское слово», и Кузьма Ильич точно знал, что «Зари» здесь нет.
Он взялся.
«Русское слово» была старая, аж за 29 мая, и положена статьёй «Подробности обыска в советском консульстве», однако, как все русские в Маньчжурии, он уже знал об этом событии во всех подробностях и даже больше. Все маоэршаньские дачники, которые приехали сюда в первых числах июня, то есть почти месяц назад, успели рассказать, чаще всего вторя газетным статьям или комментируя их, о том, как это было. Рассказывали, что 27 мая, в понедельник, полиция окружила большой дом консульства, выбила окна и двери и ворвалась. Сначала говорили только, что во всех комнатах советские коминтерновские агенты жгли секретные бумаги и чуть ли не устроили большой пожар, а несколько десятков человек засели в подвале, вроде как они проводили там секретное коммунистическое совещание. Потом в газетах появились фотографические снимки, сделанные с обнаруженных при обыске документов, но тут же японские газеты сообщили, что все эти документы «сфабрикованы белогвардейцами, служившими в китайской полиции», да к тому же сфабрикованы плохо. Потом к Слободчиковым на дачу приехал харбинский присяжный поверенный Григорий Наумович Минский и рассказал, что китайский суд не представил защите ни одного подлинного документа и не разрешил осмотреть здание консульства. Его и ещё пятерых харбинских присяжных советская администрация КВЖД наняла защищать тридцать девять арестованных в консульстве советских граждан. По словам Минского выходило, что нет сомнений, что это агенты, но, с другой стороны, не было и доказательств.
Сейчас суматоха и ажиотаж стихли, поэтому Кузьма Ильич отложил в сторону «Русское слово». Под ней лежала вырезка из почти что свежей берлинской эмигрантской газеты «Руль» со статьей «Вторжение в Монголию». После разгрома советского консульства поползли опасливые слухи, что Советы этого так не оставят.
Кузьма Ильич взял вырезку.
Говорили о подготовке красных к войне и этот слух распространился быстро и захватил все умы. Дошло и до Анны Ксаверьевны, и она стала беспокоиться за сына — летний лагерь, в котором он сейчас был, находится на станции Барим, на полпути от Харбина к советской границе. Однако слухи слухами, но пока снова, как и в случае с найденными якобы в консульстве документами, ничего не подтверждалось.
В последнее время Кузьму Ильича больше волновало то, что в России начинается голод. Он отложил вырезку из «Руля» и стал разбирать другие газеты, он искал одну заметку, про которую упомянул Александр Петрович. Вместо неё под руку попалась какая-то «мисс Вселенная»
«Что ещё за диво!» — Кузьма Ильич поправил очки и прочитал: «На мировом конкурсе красоты первый приз получила австрийская представительница Лизль Гольдарбе́йтер,
провозглашённая королевой красоты всего мира. Отныне она будет носить титул «мисс Вселенная». Из семи членов жюри… — было написано в заметке, — за австрийскую представительницу отдано шесть голосов. Лизль Гольдарбейтер получает приз в 2000 долларов, второй приз в 1000 долларов достался американке Ирэн Альберт». Он отложил эту газету и взял следующую — там сразу попалось на глаза броское заглавие: «Бегство шимпанзе». «Нука, что это за событие мирового масштаба?» — удивился он и прочитал: «В воскресенье в зоологическом саду происходила сенсационная охота на двух шимпанзе, сбежавших из своей клетки. Обезьяны организовали своё бегство весьма искусно. Они долго раскачивались на качелях и затем со всей силы ударились о дверцу клетки, проломили её и сбежали. После часовой охоты сторожам удалось поймать беглецов, отчаянно защищавшихся, связать их и водворить на место жительства».
— Действительно — мировое событие! — прошептал он и перевернул страницу.
— Вот!
Он увидел!
«В последние дни цена муки в Москве доходит до полутора рублей за фунт. Почти исчезло с рынков мясо». Это была берлинская русская газета «Руль» за 22 июня 1929 года с коротенькой заметкой под заголовком «Цены на муку».
Кузьма Ильич откинулся на спинку кресла. Уже даже не слух ходили по всем заграницам о том, что в России беда с продовольствием.
Кузьма Ильич собрал рассыпающийся ворох вырезок и газет и выбрал одну — «Руль» за 9 июня с большой статьёй о бегстве детей из голодного советского Благовещенска. Александр Петрович об этом рассказывал ещё в апреле, когда дети — подростки пятнадцати—семнадцати лет каким-то чудом не были застрелены советскими пограничниками, они перебрались через начавший таять Амур и после некоторых дорожных мытарств и приключений оказались в сытом и благополучном Харбине. Беженский комитет принимал в их судьбе посильное участие, и надо же, думал Кузьма Ильич, в далёком Берлине русская газета через два месяца написала об этом статью. Он пробежался глазами: всё точно, практически слово в слово, как описывал события Александр Петрович. Он прочитал последние абзацы, и у него защемило на сердце. Он вспомнил, как сам нищенствовал на городском благовещенском базаре, но тогда ещё не кончилась Гражданская война, а сейчас… и он склонился к тексту: «О жизни в Благовещенске дети рассказывают следующее: всё внимание населения обращено на заботу «не пропасть с голоду…» «Господи! Прости и избави!» — подумал он. «…Жизнь проходила стороной, да и нет жизни, нет частных интересов под тяжёлой рукой советской власти. Хлеба в продаже нет. По книжкам «трудового элемента» выдают три четверти фунта в день, а остальные жители сидят без хлеба. Рыбы также нет. Редко-редко появится бочка соленой кеты, которую тотчас же расхватят, а потом опять нет ничего. В то же время в устье Амура имеется несколько государственных рыбалок, но всё огромное количество рыбы тут же продаётся за границу…»
«Даже рыбы нет! На Амуре! Невозможно поверить…»
«…Частной торговли нет. Три единственных частных магазина торгуют такими товарами, от которых отказалось советское правительство ввиду полной невыгодности, а именно магазины Гриднева и Шульдякова продают краски, а магазин Савелова — игрушки. К частной продаже допущены следующие товары: горчица, перец, соль и… стаканы».
— Стаканы, — тихо прошептал Кузьма Ильич. — В Благовещенске нет рыбы! Вот это настоящее событие мирового масштаба!
Кузьма Ильич прикрутил свет, чтобы фитиль не коптил, и услышал, или ему показалось, что по дороге рядом с дачей ктото идёт; он прислушался — действительно, было слышно, что идут два или три человека, несмотря на ночную темноту, их шаги были уверенные, скорее всего, они подсвечивали себе дорогу фонариками. Шаги поравнялись с домом, и Кузьма Ильич услышал голоса: ему показалось, что он их узнал, скорее всего, это были три брата Слободчиковы: Коля, Лёва и Володя — Сашин друг. Кузьма Ильич отложил газету и подумал, что как им повезло — три брата, а есть ещё четвёртый, маленький. Он услышал, как братья громко засмеялись.
«Счастливые ребята, их так много, аж целых четверо! Не то что наш Сашик!» Володя Слободчиков очень нравился Кузьме Ильичу. Его братьев он почти не знал, они учились в институтах и на даче появлялись не так часто. Володя был спокойный, вежливый, с очень глубокими интересами, и наверняка сейчас братья возвращались из тайги, где помогали Володе отыскивать каких— нибудь ночных жуков, или мотыльков, или бабочек. И очень не нравился Гога Заболотный. Его он часто видел; Гога прибегал к Сашику домой, они решали какие-то важные «костровые» дела, и старик всегда изумлялся непоседливости Гоги, тот ему казался вертлявым и каким— то несерьёзным мальчиком. Анна Ксаверьевна не разделяла его мнения.
«Не разделяла! — хмыкнул Кузьма Ильич. — Знала бы она, чем они в ту ночь занимались с Гогой!»
Тогда он сразу понял, что замыслил его «внучек», только не успел перехватить; он думал, что Сашик попытается уехать ближе к вечеру — тогда он успел бы его «занять каким— нибудь делом». Благо Сашик не скрывал, к кому он стремился на эту встречу. Старика настораживало, что Гога с Сашиком всегда шептался, всегда у него были какието секреты, и Сашик становился такой же.
Сашик был домашний мальчик, и Кузьме Ильичу не составило труда в конце концов допытаться, где и с кем тот был в ту ночь. Он вспомнил и поручика Сорокина, о котором его так осторожно выспрашивал Сашик, — а был это как раз тот самый Михаил Капитонович Сорокин, с которым Александр Петрович Адельберг сопровождал эшелон с толикой колчаковского золота и который, как думал Кузьма Ильич, бросил Александра Петровича «на растерзание чехам».
«Хорошая компания! Гога! Нечего сказать!» — думал он, но тогда, месяц назад, он сдержал данное внуку обещание ничего не рассказывать ни Анне Ксаверьевне, ни Александру Петровичу.
Старик встал из кресла, вытащил из кармана маленькую иконку святителя Николая и приспособил на столе.
— Свя́тый Николай, всеблаги́й Отче, пастырь и учитель всех, верою притекающих к твоему заступлению и тёплою молитвою тебе призывающих!.. — шептал он и крестился; ещё в его комнате висела большая икона святителя Николая, он её брал всегда, когда переезжал из дома на дачу и с дачи домой, — подарок отца Акинфия. Несколько лет назад он принёс в монастырь свои рукописные иконки и показал монаху. Отец Акинфий посмотрел, похвалил Кузьму Ильича за усердие и молитвенный подвиг, особенно когда узнал, что они написаны на нищенскую милостыню в «безбожном красном» Благовещенске, и даже согласился освятить, однако заметил, что Кузьме Ильичу до «заправского богомаза далеко», и повёл к себе в келью. Там на подставке рядом с Библией и горящей свечой стояла очищенная и скреплённая клиньями двухдревка. «Намешай мне левкасу», — сказал он и поставил перед Кузьмой Ильичом глиняные плошки с сухим мелом и тягучим клеем. После того как грунт был готов, они отстояли молебен, настоятель освятил «доску», и через две недели отец Акинфий снова пригласил старика в келью. Когда Кузьма Ильич вошёл, то ахнул — на подставке между раскрытой Библией и горящей свечой стояла икона святителя Николая и блестела свежими красками.
— День-два ей дай посохнуть, потом приходи и покроем лаком. Я рассказал владыке о твоих трудах, он тебя благословит, обещал!
Сейчас Кузьма Ильич смотрел на старую иконку своего письма и видел большую икону святителя Николая, которая висит в комнате.
— …Скоро подщи́ся и избави Христово стадо от волков, губящих их; и вся́ку страну христианскую огради и сохрани святыми твоими молитвами от мирскаго мятежа, труса, нашествия иноплеменников и междоусо́бныя брани, от глада, потопа, огня, меча и напрасныя смерти; и якоже помиловал еси триех мужей в темнице сидчящих и избавил еси их царева гнева и посечения ме́чнаго, тако помилуй и мене, и раба Божьего Александра, и ещё раба Божьего Александра, и рабу Божью Анну, умом, словом и делом во тьме грехов суща, избави всех от гнева Божия и вечныя казни, яко да твоим ходатайством и помощию, Своим же милосердием и благодатью Христос Бог тихое и безгрешное житие даст пожити ве́це сем и избавит шуия́го стояния, сподобит же де́снаго со всеми святыми! Аминь!
***
Когда Анна Ксаверьевна в накинутом на плечи платке вышла на веранду, Кузьма Ильич, склонив подбородок на грудь, спал с очками на носу; она сняла платок и укрыла его, задула лампу и собрала со стола газеты. «На растопку, а то обещали похолодание», — подумала она.
Она зашла в кухню, сунула газеты в печку и оглянулась на веранду: «Разбудить старика, не дай бог простудится, — шагнула назад и подумала: — Сейчас разбужу, потом всю ночь не будет спать. Пусть его! Замёрзнет, сам проснётся. Так будет спокойней!»
Анна вернулась в спальню, не зажигая света, разобрала постель и легла. У неё испортилось настроение, когда Александр Петрович сказал, что в связи с так неожиданно возникшими делами вынужден вернуться в Харбин; у них, пока они жили в Маоэршани, было не так много времени, чтобы побыть вместе. Ей вспомнился совсем недавний светлый период, протяжённостью всего лишь в одну неделю, когда они вдвоём отдыхали в Дайрене. Александр был бесконечно ласков, заботлив, но он и всегда был таким, а главное, что он был с ней. В самом начале, когда они только приехали, её взволновало известие о событиях в Харбине, но Александр Петрович сумел её успокоить и потом привёз Сашика; и все её волнения кончились. Она вспомнила, что Сашик в первый день по приезде как-то странно дичился, как волчонок, но она не стала ни о чём расспрашивать: ездил он в Харбин или не ездил; она уже знала, что ездил — Александр Петрович выяснил. Однако тогда это было уже прошедшее время.
«Волчонок!» — с улыбкой подумала она.
«Вырос! Вымахал», — говорил про него Кузьма Ильич и почему— то ссылался на чеховскую «Степь»: «Экая вымахала орясина!»
Это смешило её, а Сашик действительно вырос; с Рождества он вытянулся до шести футов и почти догнал отца; раздался в плечах, а грудная клетка осталась по— детски узкой. К весне ему срочно пришлось покупать новую обувь, старая на глазах стала маленькой. Когда отец привёз его в Дайрен, они пошли покупать ему новый купальный костюм; майку с короткими рукавами и трусы, и как же на нём всё это висело: на плечах впору, а дальше — балахоном; и он это заметил и очень стеснялся, особенно на пляже.
В последние годы она несколько раз перечитывала любимый гончаровский «Обрыв», она с нетерпением наблюдала, как растёт сын, и ждала, когда он дорастёт до описания одного из персонажей романа, тот привёз в гости своих троих сыновей-подростков.
Ей не надо было зажигать свет и тянуться за книжкой, она помнила наизусть, и Сашик точно подходил под описание: «Эти сыновья — гордость и счастье отца — напоминали собой негодовалых собак крупной породы, у которых лапы и голова выросли, а тело ещё не сложилось, уши болтаются на лбу, и хвостишко не дорос до полу. Скачут они везде без толку и сами не сладят с длинными не по росту, безобразными лапами…»
«Ну уж и «безобразными»… — она снова улыбнулась. — «…Не узнают своих от чужих, лают на родного отца и готовы сжевать брошенную мочалку или ухо родного брата, если попадётся в зубы…»
Когда они с Сашиком остались в Дайрене и пошли на пляж — самый дальний — Фукашо, где был песок, виноградники, переодевальные кабинки, чистое море и много загоравших и купавшихся молодых людей, женщин и девушек, — она сначала ничего не заметила, а потом испугалась, но вовремя опомнилась и не подала виду: Сашик вышел в новом купальном костюме из кабинки, кругом оглянулся, замер и притих. Два следующих дня он вёл себя, будто был не здоров. Анна наблюдала за ним: Сашик почти не купался, но это бы ладно, может быть, после пресной Сунгари морская вода была для него непривычной. Но он сидел в шезлонге и тихо, не поворачивая головы, озирался одними глазами, даже когда рядом организовывался кружок, где молодые люди и девушки играли в волейбол. Его, видя его молодость и рост, звали, но он только отнекивался и мотал головой.
Анна вспомнила, как прошлым летом они все уезжали на левый берег Сунгари, и его от волейбола было не оторвать. Тогда у него не было такого красивого купального костюма, но ему это было всё равно, он мог играть часами и вовсе без костюма, в одних трусах. А тут, на этом чудесном пляже, её мальчик притих. На третий день он и вовсе отказался идти, сказал, что останется дома, и она его еле уговорила поехать на другой пляж, Рокота́н, поближе к пансионату и менее людный, каменистый, с торчащими из воды скалами.
«Волчонок — вырос!» — подумала она, повернулась на бок и подсунула ладонь под щёку. Последнее, что она вспомнила, — это чудесное описание из гончаровского «Обрыва», такое верное и точное: «…вместо голоса — громовой бас… на тоненьких ручках громадные, угловатые кулаки…» и она перед тем, как заснуть, сочинила: «Кто хочет написать три слова, сначала почитал бы Гончарова!»
Услышав скрип двери, Кузьма Ильич проснулся, обнаружил на себе платок; лампа была погашена, и кругом темно. Он прислушался: было тихо, только с окрестных сопок из тайги доносились какието звуки и звенели цикады. Он вспомнил, какую статью читал последней: «Эту, про шимпанзе, нет, про «мисс Вселенная»! Чепуха какая! Про убежавших детей! А где газеты? Их надо бы сохранить».
Глава 7
Александр Петрович вошёл в купе, положил на багажную полку почти пустой и оттого невесомый саквояж и присел к окну; от волнения в его голове была только одна мысль. «Ах, Мишка, Мишка! — думал он. — Как же ты решился? С дочкой, внучками и Марией! И ничего не сообщил! А теперь — успею я или не успею?»
Он повесил пиджак и вынул из внутреннего кармана два сложенных пополам листка; один был телеграммой, которую он получил из Беженского комитета, подписанной председателем Колокольниковым с просьбой «по возможности, срочно связаться…». По получении её от рассыльного, ещё в Маоэршани, он тут же побежал на станцию и позвонил Колокольникову. Колокольников сказал, что ближайшим поездом с нарочным послал ему записку от какого-то его знакомого «из Сахаляна, в смысле — «оттуда» и добавил: «Подробности, уважаемый Александр Петрович, не по телефону, а когда вы эту записку прочтёте, то сами примете решение — надо ли это вам!»
На станции он дождался следующего поезда из Харбина. Знакомый курьер спрыгнул на платформу прямо перед курзалом и передал записку. Прочитав её, Александр Петрович сразу всё решил, и сейчас вот уже десять минут, как он с Харбинского вокзала едет в Цицикар, а там ещё как минимум два дня ему придётся добираться на перекладных до Сахаляна.
В записке не стояло даты, а по опыту он знал, что китайские власти относительно перебежчиков «оттуда» принимают решение не позже чем за пять дней.
«Успею или не успею!»
Александр Петрович положил телеграмму на столик и раскрыл другую бумажку, мятую и бывшую запиской; почерком сильной, грубой, не привыкшей к перу руки в ней было написано: «Уважаемый ляксандер петрович пишит к тебе раб божий михаил спаси и помоги петрович вся надёжа на тебе достал Кешка сучий потрох под самый кадык штыком своим упёрси продыху не даёт а батюшка не подох а только ещё живей стал жрать нечего помню твою доброту не дай с детишками пропасть».
Подпись стояла «мишка гуран».
Александр Петрович ещё и ещё раз перечитал записку.
«Успею или не успею?»
Евгений Анташкевич. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Осталось 36 книг. Желающие приобрести дилогию в одной книге "Одиссея капитан-лейтенанта Трёшникова" и её продолжение "Судьба нелегала Т." обращаться ok@balteco.spb.ru
======================================================
Дамы и Господа! Если публикация понравилась, не забудьте поставить автору лайк и написать комментарий. Он старался для вас, порадуйте его тоже. Если есть друг или знакомый, не забудьте ему отправить ссылку. Спасибо за внимание.
Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно!
======================================================