Предыдущую главу читайте здесь
Глава 2
Анна Ксаверьевна смотрела в окно и нервно теребила носовой платок.
— Ты чем-то озабочена? — спросил Александр Петрович, он сидел рядом, листал книгу и от самого Харбина исподволь наблюдал за ней, он видел, что Анна взволнована и знал отчего.
— Я думаю, как там Сашик?
Александр Петрович оторвался от книги:
— Ты имеешь в виду его желание съездить в Харбин и встретиться со своим товарищем?
Она кивнула.
— Уверяю тебя, что он уже в поезде, а может уже и доехал! — посмотрев на часы, сказал Александр Петрович.
— Ты тоже об этом думаешь и говоришь так спокойно? — взволнованно спросила Анна.
— Анни, почему ты думаешь, — Александр Петрович понял, что высказался неосторожно, — что я об этом говорю спокойно? Вовсе нет! Но ты же знаешь Сашика! Он у нас ещё тот упрямец, если что решил…
Анна Ксаверьевна уже не скрывала своего волнения, но ей нужна была какая-то зацепка, она не могла просто так взять и успокоиться, тогда бы получалось, что сама причина её волнений ничтожна, а это было неправдой.
— А как же Кузьма Ильич?
Александр Петрович отложил книгу:
— Придётся старику немного поволноваться, и нам тоже. И мы с тобой ничего не можем поделать — мальчик растёт, он должен расти мужчиной, мы не можем, — он подумал и сказал, — осадить его и привязать…
— К моей юбке! — с обидой в голосе договорила за мужа Анна.
— Не обижайся, моя хорошая, я не хотел сказать именно это, но у него свой путь, и он должен его пройти…
— А как ты проходил свой путь?
— Я? — Александр Петрович взял её руки, сжал и сказал как можно ласковее: — Я тоже проходил свой путь, но это было в другое время и при других обстоятельствах!
— Да! Ты прав, но я не могу думать без волнения, как он?.. что он?.. Он так вырос за этот год, скоро уже дорастёт до тебя, он же у нас один! — Анна надолго замолчала, потом преклонила голову на плечо Александру Петровичу и сказала: — А как было бы хорошо, если бы…
Александр Петрович вздохнул:
— Ну вот! Ты опять… Что же делать, если Бог не даёт нам второго ребёнка. А может быть, ещё не всё потеряно, отдохнёшь у моря… — Он немного помолчал. — Понимаешь, Анни, чтобы успокоить твои волнения, надо сейчас вернуться в Харбин, найти Сашика, забрать его на дачу и никуда не отпускать и самим никуда не ехать. Я надеюсь, ты со мною согласишься, что это уже невозможно.
Анна как могла украдкой промокнула блеснувшую слезу, Александр Петрович заметил это, взял её лицо в ладони, повернул к себе и поцеловал в оба глаза:
— Не грусти, всё образуется…
— Хорошо, Саша, может быть, всё и образуется! — Она смотрела на него и спросила уже спокойнее: — А что ты читаешь?
Александр Петрович с облегчением вздохнул, он был рад переменить тему:
— Ах да! Совершенно забыл! Я недавно, недели две назад, видел Николая Васильевича, мы встретились около Управления дороги, и он дал мне обещанные свои московские очерки, помнишь, он ездил в Россию?
— Да, но это было так давно!
— Давно, четыре года назад, я её перечитываю уже в третий или четвёртый раз!
— Так интересно? И ничего мне не сказал!
— Интересно? Как тебе сказать? Конечно, интересно, но очень… — он не договорил, — он ведь пишет о России сегодняшней!
Анна вздохнула.
— Я тоже иногда думаю о России и понимаю, что я её почти не помню. Я прожила здесь девятнадцать лет, и у меня такое ощущение, что это и есть Россия, а там какая-то другая страна, которой я вовсе не знаю.
Александр Петрович задумчиво смотрел на жену и, соглашаясь, качал головой:
— Приблизительно так оно и есть! А давай немного отвлечёмся от грустных мыслей. — Он взял книгу и раскрыл на заложенной железнодорожным билетом странице. — Тут Россия такая, какой мы её видели. Николай Васильевич описывает пейзажи, которые сам наблюдал из окна, кстати, он так и назвал свои очерки, «Россия из окна вагона». — Александр Петрович показал Анне обложку: — Послушаешь?
Анна кивнула, она тоже была рада отвлечься от тревоживших её мыслей; Александр Петрович полистал, нашёл нужную страницу и стал читать подчёркнутые карандашом строки:
— «Хорошо ехать, ехать… Тёплый вечер, окно открыто, льётся воздух русских полей, мелькают снопы сжатой ржи…»
Они, не сговариваясь, посмотрели в окно — за окном были совсем не русские поля, и нигде не было видно снопов сжатой ржи. Анна с сожалением перевела взгляд на Александра Петровича, и тот, грустно ухмыльнувшись, продолжал:
— «Ёлки, церковки, избы, речки…» Красиво всё-таки, правда? — произнёс он, то ли вопросительно, то ли утвердительно. — «…после Маньчжурии особенно отраден вид сельских церковок, полевых монастырей, — русский, тютчевский пейзаж… Ехал бы, кажется, так всегда, всю жизнь. Мы — странники на земле. Вот бы научиться этому мудрому бесстрастию странника…»
— Как он верно написал: «Мы странники на земле», — повторила Анна тихим, еле слышным из-за стука колёс голосом. — Очень похоже на нашего старика, он тоже уверяет, что все мы странники на земле! А что там ещё?
Александр Петрович полистал страницы:
— Ещё? Ещё он пишет про людей, — нынешних, то есть тогдашних, тех, с кем встречался. Многое в его описаниях уже иное, а иногда даже очень смешно, вот, — он нашёл чтото, — послушай, тут тоже интересно, это он уже приехал в Москву!
Анна прижалась плечом.
— «…Уже по населению московских автомобилей видишь всю разительность перемены правящего слоя. Я ожидал, что за семь лет верхушка революции внешне преобразится!.. — Александр Петрович пропустил несколько строк. — …За эти годы произошёл, скорее, обратный процесс по части костюма и вообще внешнего облика…» Ты слушаешь меня? — спросил он, она кивнула. — «…Не новые люди обзавелись обычной европеизированной осанкой, а, напротив, старая наша интеллигенция её утеряла. «Кэпка» стала положительно вездесущей… Служилое сословие смешалось, «увязалось» с рабочим классом. Вот на моторе член правления Госбанка, профессор Мануйлов, бывший ректор Московского университета. Постарел, поседел, но с непривычки обращает особое внимание костюм: коричневая рубашка и неизменная «кэпка». Вот профессор Котляревский, тоже на автомобиле… в грубой холщовой рубахе и вовсе без шапки». — Александр Петрович снова покосился на Анну. — «Сначала немножко странно бывало встречать старых своих знакомых в новом, «орабоченном» наряде. Но, конечно, скоро привык. Диктатура «кэпки»
настолько универсальна, что даже самого скоро как-то потянуло ей подчиниться. Конечно, это пустяки, внешность. Но и она характерна. Диктатура рабочего класса!..»
При упоминании так смешно прозвучавшей «кэпки» Анна посмотрела на свою шляпку из китайской соломки с веселенькими цветочками на полях.
Александр Петрович читал ровным голосом и иногда пытался обратить её внимание на чтото, что казалось ему смешным или важным, иногда его чтение перебивалось стуком колёс. Под эти звуки Анна отвлеклась от мыслей о сыне и подумала о том, что она никогда не понимала, что происходило в этой стране, она не понимала, что такое «диктатура рабочего класса», революция, Гражданская война, что такое вообще война. Она помнила отрывками из детства, когда в январе, в одно воскресное утро, — это было в начале 1905 года, Петербург будто бы взорвался: по всему Невскому, Миллионной, Марсовому полю ползали чёрные люди, за ними по снегу и мороженой мостовой тянулись красные длинные следы. По городу толпами носились городовые, они свистели, когото хватали и кудат-о волокли. Она с няней была на улице Росси, няня ждала её после уроков в танцклассе, а потом они пробирались к Троицкому мосту через сошедший с ума город. Трамваи не ходили, поперёк скакали казаки с нагайками. Всё было страшно и непонятно. Тогда родители увезли её от всех этих ужасов в Варшаву, к дяде Янеку, папиному брату, потом… Потом всё успокоилось и стало по-прежнему, а потом появился Александр… и увез её сюда, в Харбин.
— Ты меня слушаешь? — вдруг спросил Александр Петрович.
— Да, да, Саша, конечно. — Анна вздрогнула и утвердительно сказала: — Очень интересно!
Александр Петрович видел, что она слушает и одновременно о чём-то думает, о своём.
— Тогда я продолжу?
Она кивнула.
— «…Сразу Москва ощутилась как нечто настолько родное, настолько своё, что туристский темп жизни неизбежно воспринялся бы как что-то оскорбительное, нелепое, искусственное. Жил как жилось, не приневоливая себя, но в то же время жадно вдыхая каждый атом московского воздуха, вживаясь в каждый элемент московского быта. Прекрасна по-прежнему Москва и гораздо больше прежнего интересна. Последнее особенно чувствуется на расстоянии, когда осмысливаешь непосредственные впечатления. Ключом бьёт интенсивная, бурная жизнь…» — Александр Петрович опять посмотрел на жену: — Тебе, наверное, неинтересно?
— Нет, что ты? Просто я Москву почти не знаю, я там была в детстве, а потом с тобой проездом, ты помнишь, всего несколько дней…
Он кивнул.
— Но ты читай, ты, наверное, соскучился по Москве, а мне про неё просто любопытно!
— «…Помню, как по мере приближения Москва преображалась в сознании, в душе. На чужбине, в эмиграции, издалека — она ощущалась огромным символом России, захватывала исторической величественностью, светилась в ореоле горя и славы. О ней мечталось, словно о Риме Третьем, и любовь к ней окутывалась атмосферой своеобразного романтизма. Сказывался «пафос дистанции»…»
— Саша! — Анна вдруг выпрямилась и шлёпнула его обеими ладошками по колену. — И ты, и Кузьма Ильич, и Байков, и Николай Васильевич! — Она смотрела на него. — Вы все так любите Москву, Россию! Какие же вы все несчастные, что же делать? — И вдруг спохватилась: — Извини! Это я лишнее…
Тут Александр Петрович и сам пожалел, что его друг профессор Устрялов ездил в Москву, а не в Петербург.
Анна смотрела на него, но уже с капризной улыбкой.
— Конечно, жалко, что он ездил не в Петербург… но про Москву мне тоже интересно, хотя Иркутск я лучше помню! Читай!
Александр Петрович выдержал недолгую паузу.
— Читай же!
— «…Но вот она всё ближе и ближе. Её облик начинает уже восприниматься конкретнее, облекается в плоть и кровь… Загородные дачи. Дачные поезда. Служилый люд течёт на службу… Покупаю вишен на четвертак… Мелькают знакомые платформы… Оживает минувшее… Вотвот на небесном фоне загорится и золотая шапка храма Христа…»
Анна взяла пальцы в замок:
— Храм помню, очень величественный, особенно на фоне низеньких и серых крыш… и вишня вкусная, не такая, как в Петербурге. Извини, продолжай!
— «…ощущается Москва. Лицом быта — милого, неизменно ароматного — обращается она к душе. Знакомые улицы, церкви, площади, знакомые дома. Куда ни глянь — кусочки дорогих воспоминаний юности, студенческой поры. О, эти кривые переулочки Арбата! Или весёлый шум Театральной площади! Или закат у памятника Гоголю:
На Воздвиженке у дома Морозовой
Повстречалась мне моя мечта,
Догорал закат улыбкой розовой…»
Анна услышала стихи, оживилась и снова перебила:
— Как поэтично! Кто это?
— Не спрашивал!
— Спроси, когда вернёмся!
Александр Петрович кивнул:
— «…И теперь часами, днями бесцельно слонялся по улицам, вдыхая Москву. Чуть постарела, пожалуй. Чувствуется след героических, страшных лет. Там и здесь осунулись, посерели, полиняли здания. Особенно бедны церкви, как видно, за всё это время не знавшие и поверхностного обновления…»
— Кузьма Ильич сейчас сильно переживал бы, ты не давал ему эту книгу?
Александр Петрович отрицательно покачал головой и вопросительно посмотрел на Анну.
— Я тебя постоянно перебиваю… Не обижайся.
Он улыбнулся.
— «…Нередко на штукатурке рассыпаны грязно-чёрные пятна, — чёткая работа пуль. На фасаде университета вместо старого «Свет Христов просвещает всех» читаем новое, ограничительное, ущербное: «Наука — трудящимся!» Но и вокруг новой надписи — впадины пулевых попаданий: их не успели стереть. Есть памятники, поставленные революцией. Но их немного, и они не очень примечательны. В конце Тверского бульвара, у Никитских ворот, вместо большого Гагаринского дома, разгромленного октябрьскими снарядами, разбит нарядный садик и стоит памятник Тимирязеву. У Наркоминдела запечатлен Воровский…»
— Я их уже никого не знаю… — задумчиво промолвила Анна.
— «…Шумят улицы, вечно полные оживлённой толпой. Интенсивность уличного движения поражает сразу нового человека в Москве. Она, по-моему, превышает дореволюционную. И невольно напрашивается сравнение с 18-м годом. Я уезжал из Москвы в дни жестокого разгара революции, после покушения на Ленина…»
— А ты когда?
— Я раньше, в конце весны, — не отрываясь ответил Александр Петрович. — «…На улицах витал ужас массовых казней. Террор был возведён в систему. Надвигался голод, в стране царил хаос, среди революционеров — энтузиазм. На город ложились смертные тени. Страшен бывал он особенно по ночам, тоскливым, жутким, пустынным. Но и днём — невесело. Москва замирала, холодела. От этих дней… теперь остались лишь отдалённые воспоминания. Город выздоровел и радуется своему здоровью. Ввечеру Кузнецкий даже наряден. Текучи и пёстры щебечущие ленты публики. Бодро выглядывают отлично снаряженные витрины магазинов, в большинстве государственных и кооперативных. Чисто…»
Александр Петрович увлёкся, читал и видел как будто бы перед собой всё, что описывал профессор: переулки и улицы, бульвары и памятники; он ни разу не спросил, где тот жил в Москве, но сам он жил именно в этих местах. Анна слушала и наблюдала за мужем, она видела, что тот увлечён, и от этого окончательно успокоилась, прикрыла глаза и слышала только его ровный, спокойный голос:
— «…Бросается в глаза обилие книжных лавок и книг; говорят, не случайно: книга ходко «идёт в массы». Бойко и живо в Охотном ряду. С отрадою осматриваешь давно не виданные вещи: землянику, крупные чёрные вишни, большие белые сливы, потом белугу, янтарную осетрину. Всё это пропитано своим органическим вкусом, — не то что на Дальнем Востоке, где цветы без запаха и люди без родины…»
— Ну здесь он слишком… — не открывая глаз, выдохнула Анна.
— «…На Пречистенке в один из первых дней завидел обыкновенную репу у зеленщика, свежую, прямо с огорода, — и не стерпел: тут же, на улице, принялся чистить и жевать. Соскучишься и по репе в далекой Маньчжурии!.. «Плоть воскресла!» — припомнился животный, от нутра исшедший возглас на заре НЭПа…»
Александр Петрович оторвался от книги и посмотрел на Анну — та задремала под его тихое чтение и монотонный стук колёс; их поезд шёл на юговосток, было уже шесть часов пополудни, солнце пересекло линию железной дороги и косо, сверху вниз, светило в их окно. Дверь купе была закрыта, окно чуть приотворено, и через него поддувал свежий воздух, видимо, дул восточный ветер, и гребень паровозного дыма перекинулся на другую сторону, к другим окнам; Анна пошевелилась и, не открывая глаз, сказала:
— Я не сплю, просто очень уютно…
«И больше не тревожишься о Сашике, и… слава богу…» — успел подумать Александр Петрович, глядя на неё.
— …вот только о Сашике тревожно!
Он положил книгу на столик и обнял её за плечи.
— Нетнет! — тихо сказала она. — Я уже ни о чем не беспокоюсь, продолжай читать, у тебя хорошо получается! А кстати, что там было про «репу» и «плоть»?
— Отличная идея! — Александр Петрович даже обрадовался. — У меня есть предложение, даже два: первое, — как только приедем в Дайрен, я позвоню нашим соседям, если Сашик приезжал в Харбин, они наверняка его видели, и второе — не пора ли нам пообедать?
Анна открыла глаза, и Александр Петрович показал ей на часы:
— Начало седьмого!
— Да! — сказала Анна и потянулась. — Закажем в купе или пойдём в ресторан?
— Если ты не возражаешь, я сам схожу посмотрю, чем кормят и какая публика, и решим. Ресторан, по-моему, через вагон…
— Сделай, как ты хочешь. Я тебя подожду здесь.
Александр Петрович ушёл, купе опустело, и Анна от нечего делать потянулась за книжкой и раскрыла на одной из заложенных страниц, ей сразу попалась строка, и она прочитала: «Сегодня — о мавзолее. О том самом, о коем сказано кем-то из нынешних одо-слагателей…»
Анна прочитала эти слова и вдруг поймала себя на мысли, что она никогда не думала о… Она, конечно, знала об этом человеке, видела газетные заметки, слышала его имя в разговорах знакомых и друзей семьи, и от того же Николая Васильевича, особенно часто после его возвращения из Советской России, и от других, когда их гости после обеда или ужина садились за карточный стол, и мужчины говорили обо всём, а чаще всего о России. Но сама о нём она никогда не думала.
«Интересно! А много тут? — Она перевернула несколько страниц. — Нет, немного! — Снова прочла: «Сегодня — о мавзолее. О том самом, о коем сказано кем-то из нынешних одо-слагателей:
Пусть каждый шаг и каждый взгляд
Равняется на мавзолей».
От прочитанного, как ей показалось, на душе у неё шевельнулось что-то неприятное, но она пересилила себя: «Нет-нет! Читай!»
«…Несмотря на подобные оды, непременно хотел побывать там: мавзолей — скиния революционной Мекки. Побывал, и впечатление глубоко проникло в душу…»
«Интересно, «впечатление» от чего?» — с неприязнью подумала она.
«…Большая очередь. Хвост загибает на Ильинку. Но движется вперед быстро и почти безостановочно. Тихий говор… Сзади меня какие-то учительницы из провинции, впереди — молодой красноармеец. Вот с таким же, как у этого, выражением лица, помню, смотрел на гробницу императора в Доме инвалидов рядом со мною такой же юный французский солдат…» Анне стало интересно, её чувства боролись, но написано было хорошо. «…Движемся. Сначала, предъявив какое-либо удостоверение, нужно получить билетик, затем перейти площадь и стать в черед уже у самого мавзолея. Иду. Вечереет… Надпись: ЛЕНИН…»
Анна вздрогнула.
«…Вообще, чувствуется вкус, выдержанный, строгий стиль. Ни крикливости, ни плакатности. Никаких сентенций, лозунгов, изречений. Извне — прекрасные розы и чёткие контуры прямых углов, внутри — чёрное дерево и красная материя, оформляемые тоже прямоугольниками. Часовые. Строго, истово, благородно. Какое разительное и эстетически отрадное отличие от привычных «ленинских уголков», миллионами рябящих в глазах…» Она на миг оторвалась от текста: «Есть мавзолей, а есть ещё и миллионы уголков? Надо спросить Сашу».
«…Общая обстановка «настраивает». Пока ждёшь, продвигаясь в очереди, — слушаешь бой Спасских часов, так глубоко западающий в душу, смотришь на кремлёвские стены, на Лобное место, на неизъяснимо чарующий храм Василия Блаженного… и невольно охватывает возвышенное, сосредоточенно серьёзное чувство. Мелькают мысли об исторической значительности нашей эпохи, о связи настоящего с прошлым, о том, что не случайна вот эта бесконечная змея странников и что никакие силы в мире не вычеркнут из русской истории этого мавзолея. Он — внешний знак русской идеи, а не только русской эмпирии…»
Анна не заметила, как взяла платочек и стала мять его, высушивая отчего-то вспотевшие ладони.
«…Вступаем внутрь. Прохладно. Тихо. Электрический свет. На лицах — волнение, понятное, естественное… В сознании — взволнованное ожидание: «Сейчас увижу; не видел живого — взгляну на мёртвого». Льва Толстого тоже видел только в гробу: на похоронах в Ясной Поляне. Вот и гробница. Лежит под стеклом, виден со всех сторон, в одном из стёкол лицо отражается, в отражении своеобразно оживляясь. Лежит во френче. Лицо мёртвое, восковое, знакомое по стольким фотографиям. Несколько лишь неожидан явственно рыжеватый цвет усов. Руки маленькие, и весь миниатюрный. Характерный лысый череп. «Отсюда, мёртвый, он правит Россией ещё жёстче и державнее, чем правил живой», — вспомнились слова какогото иностранца. В этих словах — и правда, и ложь: теперь правит его имя, а не он сам…»
Анна мяла платок и читала не отрываясь: «…Проходим медленно, не останавливаясь. Все глаза, все взгляды прикованы к одной точке… Выходим… Площадь… Мальчишки пристают с жетонами, медальонами: на память. Совсем как с иконками у святых мест…» Когда глаза Анны пробежали по словам «иконки» и «святые места», она услышала шаги Александра перед дверью их купе, она никогда бы их не спутала, подходил ли он к калитке дома, или переступал порог, или просто подходил к ней; дверь купе открылась, и она, не поднимая глаз, сказала:
— Вот послушай, что я здесь прочитала…
Александр Петрович вошёл и замер; она подняла на него горящие глаза:
— Вот послушай: «…С восьми часов начинают пускать паломников, в течение часа-полутора, по будням только иногородние…» — Она подняла указательный палец. — Вот здесь: «…и непрерывная широкая волна — сотни, тысячи — ежевечерне льётся: взглянуть на ставший прахом дух великой эпопеи… У Спасской башни и Василия Блаженного, на старую Красную площадь меж кремлёвской стеной и памятником Пожарскому и Минину, выплеснула Революция свою душу, свою гордость, свою эмблему: гробницу Ленина. И подлинное место ей — среди великих наших национальных исторических эмблем».
Анна дочитала, закрыла и положила книгу.
— Ты читал это? — У неё был сдавленный, незнакомый голос.
— Да! — ответил Александр Петрович, он закрыл за собой дверь, подошёл вплотную к столику и положил кожаную книжечку меню. — Ты прочитала это без меня, а это и есть самое грустное!
Анна неотрывно смотрела на него:
— Тогда мне непонятно, почему Николай Васильевич пишет об этом так? Он что, — не такой, как мы?
Александр Петрович пожал плечами:
— Ну почему? Такой же, как мы все, и ты, и я, и другие.
— Но он пишет с восторгом об этом человеке! Как это можно объяснить? Может быть, он хочет выслужиться перед ними?
Александр Петрович видел, что Анна, которая сидела на бархатной полке купе и смотрела на него снизу вверх, вся напряжена.
— Не думаю!
— Разве он не предаёт этим все ваши идеи и все наши жертвы?
Александр Петрович не мог найти что ответить, он никогда не видел её такой взволнованной: его Анна всегда была спокойна и всегда была безучастна к политике. Он понял, что только что, пока его не было, она неожиданно для себя прикоснулась к чемуто для неё острому и горячему. Александр Петрович присел рядом:
— Анни, я разговаривал с ним об этом, ещё когда в первый раз прочитал, и говорил ему примерно то же. Он объяснил мне, что это его впечатления от той страны, которой мы с тобой уже не знаем, и эти впечатления он смог выразить только так.
— Нет, я не понимаю. — Анна смотрела горящими глазами. — Мы живём с ним в одном городе, дышим одним воздухом, снимаем дачи, в конце концов, в одном месте. Почему тогда наш Сашик и его дети, кстати, один из них — мой крестник, не могут ходить в кадетский корпус, московский или петербуржский; почему они не могут любоваться избушками и церквушками, про которые он тут пишет, или памятником Петру, храмом Спасителя, Пушкиным на Остоженке?
— На Тверском, это во-первых, — он примирительно улыбнулся. — А во-вторых, его дети пока ещё маленькие. — Он обнял её за плечи. — Но, ты знаешь, я сам не могу быть уверен, как бы я описал свои впечатления, если бы побывал там сейчас…
Анна смотрела, и он подытожил:
— Я тоже хочу многое понять! И давно! А знаешь, — он немного помолчал, — пойдём обедать! В ресторане почти пусто, возьмём бутылку GevreyChambertin, я у них присмотрел урожай двадцать четвёртого года, — отметим наше с тобой путешествие! Когда мы последний раз путешествовали? Ты помнишь?
Анна вдруг, будто выдохнула, смущённо улыбнулась и поглядела на него — такого спокойного; она уже пришла в себя после прочитанного, и сейчас ей было неловко за то, что она была так несдержанна.
— А что в меню? — спросила она тихо.
Александр Петрович вздохнул с облегчением и раскрыл кожаную книжечку.
— А сейчас обед или ужин? — спросила Анна.
— Половина седьмого! Полюбопытствуй пока!
— Твоя воля, Саша. — И она стала читать:
«Обед:
Щи мавританские
Супкрем из дичи
Суп молочный с лапшой
Консоме-жюльен
Маринад из рыбы
Нельма паровая
Ножки телячьи фри с карт. пюре
Котлеты курин. Аля палкин
Пилав из барашка
Фазан аля модерн
Шницель повенски
Утка домашняя с яблоком
Макароны с пармезан.
Букет из зелени
Сладкие:
Каша гурьевская
Фрукты ассорти со сливками
Мороженое клубничное
Салат «Оранж»
Анна читала меню полушёпотом и по-школярски водила пальцем по строчкам, в двух местах её рассмешили сокращения, которые в меню показались ей нелепыми.
— Ты посмотри на эти «карт. пюре» и «котлеты курин.», скажи, не правда ли, очень смешно делать сокращения в меню, на чём, интересно, они хотели сэкономить? — Она уже почти смеялась. — Наверное, хотят, чтобы мы это быстро прочитали и так же быстро заказали… им тоже не терпится? А что бы ты выбрал?
— Я думаю, надо посмотреть, как это выглядит! Ты готова?
Анна встала, подошла к зеркалу в литой бронзовой оправе, поправила причёску, провела рукою по блузке и одёрнула юбку; Александр Петрович смотрел на неё, приблизился, развернул к себе и, чуть касаясь, поцеловал в губы.
Ресторан оказался через два вагона.
Анна, придерживаясь рукою за поручень, шла по узкому коридору, Александр Петрович шёл следом. Она всё хотела обернуться и извиниться за свою несдержанность, но вагон сильно качало из стороны в сторону, и она решила, что сделает это, когда они сядут за стол.
В ресторане было почти пусто. За барной стойкой сидел мужчина средних лет и курил сигару. В той части вагона, где стояло шесть столов и которая была отделена от бара фигурной стеклянной полуперегородкой, было занято только два места: справа у окна сидел китаец в европейском костюме, перед ним была чашка с чаем и рядом в пепельнице дымилась сигара; слева, тоже у окна, спиной, сидел мужчина в белой спортивной рубашке с отложным воротничком и не отрываясь смотрел в окно.
Анна предложила сесть за самый дальний столик справа, за спиной у китайца. Официант оказался у их стола уже через секунду:
— Меню!
— Возьмите, — сказал Александр Петрович и вернул ему меню, принесённое из купе.
Официант поклонился Анне Ксаверьевне:
— Мадам?
— «Котлеты курин.», — с шутливой улыбкой заказала Анна.
— Месье!
— GevreyChambertin двадцать четвёртого года…
— Бутылку или желаете по фужеру?
Александр Петрович посмотрел на жену, Анна кивнула.
— Бутылку и «Ножки телячьи фри с карт. пюре», — сказал Александр Петрович. Глядя на Анну, он произнёс название блюда с тем же сокращением, которое было в меню: — И весь десерт!
Анна, не переставая улыбаться, укоризненно свела брови.
— Без каши!
— Слушаюсь! Коньяку к десерту?
— Пожалуй!
— Рекомендую «Курвуазье», он помягче, но, если желаете, можно «Хеннесси»…
— «Курвуазье»…
— Бутылку или графинчик?
— Графинчик, сто пятьдесят.
— Будет исполнено! Горячее придётся подождать!
— Мы не торопимся!
Когда официант ушёл, Анна с сожалением промолвила:
— Как жалко, что мы не взяли с собой ту книжицу! Ты сказал, что там есть чтото смешное, можно было бы почитать, пока ожидаем.
Александр Петрович сидел напротив, они склонились друг к другу, он развел руками и с улыбкой, подражая официанту, произнёс:
— Как пожелаете, мадам, но я уже многое оттуда могу цитировать по памяти…
— Как интересно! — сказала Анна.
— Вот вам пример: «…Город выздоровел и радуется своему здоровью…»
— Это мы читали!
— Читали, но в это время ты спала!
— Неправда!
Александр Петрович любил, когда Анна в шутку разыгрывала женские капризы.
— Спала, я даже слышал!
— Ну уж нет! Выдумываешь! Читай… то есть…
Александр Петрович выдержал паузу и с важным видом поднял левую бровь:
— Ммм! Как же там?..
— Хвастунишка, а говорил — наизусть!
— Не торопитесь, мадам, сей секунд: «…Чисто. На каждом шагу по улицам расставлены урны для окурков, огрызков, спичечных коробок. Воздействуют штрафами, также увещаниями:
Если хочешь быть культурным,
Мусор и окурки бросай в урны!»
От неожиданности Анна хлюпнула носом и в смущении прикрылась ладошкой, Александр Петрович увидел, как обернулся китаец.
— Саша, — зашептала она, — так нельзя. Надо предупреждать!
— Предупреждаю! — сказал Александр Петрович. — «…Не всякому привычно быть культурным… — здесь я пропущу. — Но, в общем, всетаки бесспорно: чистота и порядок. Много пивных, по вечерам отменно шумных. И там, однако, тоже просят честью:
Товарищ, запомни правила три:
Не плюй, не сори, не кури!»
Анне снова прыснула, но уже тише.
— «…Шустро и широко раскинул свои щупальца Моссельпром:
Нигде, кроме
Как в Моссельпроме!»
— Что это такое? — удивилась Анна. — Как ты сказал, — «Моссельпроме», «Моссельпром»?
— К своему стыду, я этого так и не выяснил, но что-то вроде особого вида торговли. Послушай дальше:
«…Не хочет отстать и Ларёк:
Купить в Ларьке —
Сохранить в кошельке!
Посильно поспешают во славу командных высот и прочие кооперативы:
Не давай купцам наживы:
Покупай в кооперативе!..»
Анна смеялась почти в голос.
— Сильно, да? — каждый раз спрашивал её Александр Петрович, и каждый раз она кивала.
Она перестала смеяться и гладила щеки.
— А я и не думала, что в этих очерках может быть что-то с юмором, — сказала она, бесцельно перекладывая на салфетке приборы. — Ты сказал, что прочитал несколько раз, а что же там интересного для тебя? Ну, кроме того, что смешно или про Москву?
Александр Петрович тоже перестал смеяться, его лицо сделалось задумчивым, он подпёр кулаками подбородок и несколько секунд молчал.
— Тебе это может показаться странным, а может быть, и нет…
Анна склонила голову набок и с любопытством смотрела на него.
— …То, что он пишет про политику и отношения между людьми, я себе примерно так и представлял, но… город! Мне казалось, что город, хотя он и пишет про выщерблины от пуль в стенах, должен быть менее живой, и больше разрушен, и… пустой! А оказывается, нет — шумный, многолюдный, даже весёлый! И романтичный — закаты на Страстной! Я помню Москву в восемнадцатом: зимой холодная, летом грязная и опасная для всех… А теперь послушай, как он описывает: «…Плоть у Москвы, как у некоей лермонтовской героини, право же, не менее духовна, чем душа…» — Александр Петрович говорил текст, как декламируют стихи: — «…Теплом веет там отовсюду, родным теплом домашнего очага. Хороши уютные летние вечера у старого Пушкина, когда кругом гудящая толпа, мальчишки продают левкои и розы, загораются красные огоньки и голубые искры трамваев, а напротив — привычный милый силуэт Страстного монастыря… Хороши ранние летние рассветы, когда тихо на улицах и бульварах, бледны лица утреннею бледностью, редки извозчики и прохожие, словно выточены недвижные листья деревьев Пречистенского бульвара, веет бодрящей прохладою, и светлеет, встречая первые солнечные лучи, купол золотого Храма… Хороши и деловые московские дни: и в них — дыхание домашнего очага…» Хорошо, правда?
Анна кивнула:
— Это всё Москва?
— Да, но и не только… — тихо ответил Александр Петрович.
— А ты сам какой помнишь Москву?
Он улыбнулся:
— Я её помню с первого дня — когда мы приехали, мне было четыре года, и был февраль и, как ни странно, — оттепель. Москва встретила нас ржавым снегом, это когда с песком и вперемешку с конским навозом… Извини, не к столу…
— Ничего, из песни слова не выкинешь!
Он благодарно улыбнулся:
— …ещё солнце… такое неожиданное в феврале, что глаза слепило, потому что всё это было очень контрастно с чёрными мокрыми стволами деревьев на бульварах. Помню, после тихой Митавы меня оглушил грохот мостовых, я такого грохота до этого не слыхал даже в поезде. — Александр Петрович смотрел на жену, она сидела, придвинувшись к нему, уткнувшись подбородком в ладони, и внимательно слушала, и это его вдохновляло. — В памяти осталось много картинок. Иногда они связаны между собой, иногда нет. Не могу точно вспомнить, когда это было, помню яркие свежие листья на низких кустах и больших деревьях, помню, они были ещё липкие и блестели. Это был солнечный день, мы гуляли с няней, я уже потом нашёл это место, у Никитских ворот. Гагаринский дом, который упоминает Николай Васильевич, тогда стоял. Няня зашла со мной в мануфактурную лавку и стала чтото выбирать, наверное себе на летнее платье. Она отпустила мою руку, и ко мне тут же подбежала девушкаработница, она показалась мне такой высокой, с длинной пышной косой цвета спелой пшеницы и в такого же цвета платье, и подвела меня к большой плетёной корзине, в ней было много разных цветных лоскутков, наверное, она думала, что мальчикам это так же интересно, как девочкам… С тех пор Москва у меня как весенняя девушка, свежая, светлая и разноцветная, или как зимняя старуха с жёлтым лицом, с густыми, насурьмлёнными бровями и красными тонкими губами в жирной помаде, сейчас так выглядят старые аристократки, наши, эмигрантские…
— У нас в Петербурге была концерт-мейстерша, — такая Grand dame, тоже всегда губки красила, они у неё уже сморщились, а она их красила и щёки румянила. Почемуто это было так страшно…
Александр Петрович улыбнулся схожести их восприятия.
— А ещё Москва, особенно зимой, мне вспоминается непрерывными потоками людей, — он наклонился к Анне и говорил тихим грудным голосом, — которые когда они шли по тротуарам, то были похожи на шатуны паровозных колёс: навстречу друг другу одновременно и в густом белом пару.
К столу подошёл официант, показал Александру Петровичу бутылку и подал ножичек, на который была наколота пробка; Александр Петрович понюхал пробку и согласно кивнул; официант налил вино в бокалы и поклонился.
Анна пригубила:
— А помнишь, ты както рассказывал мне про пару, которую ты встретил у Большого театра?..
— Когда?
— Ты рассказывал, что это было в первых числах марта?..
— 3 марта восемнадцатого года! — подтвердил Александр Петрович. — Я удивлён, что ты это помнишь!
Анна мягко улыбнулась, не отрывая от него взгляда.
— Да, я шёл сначала за ними, потом обогнал и ненароком подслушал разговор, только их было две пары: две молодые дамы, я потом оглянулся, и, хотя было уже темно, мне показалось, что это были сёстры, и двое, судя по выправке, наших офицеров.
Анна внимательно слушала.
— Потом я узнал, что в тот вечер Кржижановский, это один из их больших начальников, представлял московской публике план электрификации России, представляешь? Это в восемнадцатомто году, когда тьма разрухи была кромешная, вспомни строчки о Москве того времени из очерков Николая Васильевича! — сказал Александр Петрович и указал пальцем в сторону их купе. — А эти четверо, видимо люди нашего круга, шли и оживлённо обсуждали этот прожект. Я об этом скоро забыл! А потом, сам не знаю почему, вспомнил, и ты помнишь!
Анна кивнула.
— Ни ты, ни я не знаем, кто эти люди и что получилось из того плана, однако Устрялов приехал явно не из тьмы. Значит, чтото там произошло и происходит… Поэтому я думаю, что мы — каждый из нас — вольны выражать свои чувства посвоему…
— Да, Саша, теперь я думаю, что я тебя поняла, извини мне мою…
В этот момент снова подошёл официант, он поставил на приставной столик поднос и стал переносить с него и расставлять перед Анной и Александром Петровичем соусники и блюда.
— Когда прикажете десерт?
Александр Петрович посмотрел на Анну, та неопределённо пожала плечами.
— Несите! — сказал Александр Петрович.
Официант сделал два шага к барной стойке, потом вернулся и шёпотом сказал Александру Петровичу, скрытно, из-под живота, показывая скрюченным пальцем в сторону человека в свободной спортивной рубашке:
— Советы! — Он поджал губы и многозначительно свёл на переносице брови.
Глава 3
Было уже около одиннадцати часов ночи; поезд, не сбавляя скорости, шёл между поросшими чёрной тайгой сопками; над ними, мелькавшими за окном, слабыми усилиями мерцал закат; мимо пролетали маленькие станции, которые на полсекунды вспыхивали и успевали заглянуть в купе яркими огнями.
Анна спала, она легла головой к двери и подоткнула ступни под колени Александру Петровичу, от этого ему было уютно, вот так сидеть у окна под лампой и листать книгу, но уже хотелось лечь, чтобы отдохнуть после суеты города, обустройства на даче и Анниных волнений. Он тоже переживал за сына, однако старался этого не показывать, они оба понимали, что их мальчик растёт, и куда было от этого деваться? В конечном счёте всё происходило так, как и должно было происходить, и разве тут можно обойтись без волнений?
Он сидел и боялся пошевелиться, и не мог решиться, оставаться пока здесь на нижней полке или забраться на свою верхнюю, — он боялся, что свет ночника и его шевеления разбудят её.
Александр Петрович уже понял, что ещё долго не заснёт, потому что голова была полна мыслями и, чтобы заснуть, надо было лечь и чтото почитать. Он выключил ночник, глаза привыкали к темноте, в это время поезд проскочил мимо разъезда, и фонарь на секунду осветил купе.
— Ты ещё не спишь? — услышал он.
«Ч-чёрт! Разбудил всё-таки!» — подумал Александр Петрович.
— Спи, Анни, спи! Я уже ложусь!
— Иди ко мне, — позвала она.
Александр Петрович пересел к ней, она обняла его обеими руками за шею и поцеловала, её дыхание было тёплым и глубоким, а губы сухими.
— Спи, моя милая, спи, — прошептал Александр Петрович, не отрывая от неё своих губ.
— Спокойной ночи, Саша, — прошептала Анна, и Александр Петрович увидел, как она пристально смотрит на него — глаза в глаза.
— Спокойной ночи!
Когда он приставлял лестницу к верхней полке, за окном снова мелькнул одинокий фонарь, и он увидел, что Анна повернулась на бок лицом к стене и подоткнула ладошку себе под щёку.
«Спит! Она всегда так засыпает!»
Он забрался на полку, лёг на спину, заложил руки за голову и с удовольствием потянулся.
У Александра Петровича были свои причины для переживаний, о которых Анна ничего не знала. Эти причины объявились давно и имели имя собственное — это был Антошка.
Китайский контрабандист Антошка — Чжан Сяосун, переправивший его с Тельновым из Благовещенска в Сахалян, — тот самый Антошка, которого через три года он спас от смерти в тайге и со слитками золота оставил у подножия безымянной сопки на берегу уже широкой в том месте Гунбилахэ, — нашёл Александра Петровича в Харбине ровно через год, в июле 1925-го.
Антошка поджидал на Большом проспекте, недалеко от дома, когда Адельберг возвращался из Беженского комитета. Они друг друга сразу узнали, хотя китаец был одет в дорогой европейский костюм и имел вид вполне преуспевающего коммерсанта. Он был гладко выбрит, кроме усов, которые представляли собой несколько ровно подстриженных, почти прозрачных волосинок над уголками рта. В карман его жилета заглядывала дорогая золотая цепочка, которую Александр Петрович сразу узнал. Но, в отличие от других состоятельных китайцев, на пальцах Антошки не было ни одного золотого перстня.
Антошка начал без обиняков:
— Моя твоя следи! Моя твоя всё знай. Моя — дело еси!
Александр Петрович хотел было удивиться и встрече, и такому началу разговора, но не получилось, и не оттого, что он не ожидал когда-нибудь увидеть Антошку, он даже не думал об этом; он не мог себе этого объяснить, но точно, что на душе у него в этот момент было совершенно спокойно.
По виду Антошки Александр Петрович сразу понял, что разговор предстоит серьёзный, и, чтобы не получилось недомолвок на Антошкином «твоя-моя», перешёл на китайский:
— Ты говори! Какое дело?
Антошка промокнул батистовым платком уголки рта, шумно, одновременно носом и ртом, втянул воздух и сказал:
— У нас китайский обычай — если кто-то спасёт китайца, то отвечает за него всю жизнь.
— Знаю! — ответил Александр Петрович.
— У вас обычай другой — наоборот! — Антошка долго и молча смотрел на Адельберга. Не дождавшись ответа, он продолжал: — Сейчас я хочу следовать вашему обычаю…
Александр Петрович кивнул.
— …я считаю себя обязанным тебе за то, что ты спас мне жизнь! Я благодарен тебе и хочу дать тебе часть того золота.
Александр Петрович хотел ответить, но Антошка не дал ему сказать:
— Я знаю, что на железную дорогу пришли «сулянь» и всех вас — «бай э» уволили, и ты, наверное, остался без работы, я правильно сказал?
— Правильно, ты сказал всё правильно — Советы нас, белых русских, действительно уволили с дороги…
— И жизнь у тебя сейчас, должно быть, не очень хорошая!
— Ты правильно говоришь, но жить можно!
— Наверное, опять что-то продал? — спросил Антошка и с иронической улыбкой зацепился большим пальцем за золотую цепочку, висевшую на его жилете.
«Помнит, ничего не забыл!»
Александр Петрович живо вспомнил всю эту картину, особенно улыбку Антошки и усмехнулся, потом свесился с полки, забрал книгу, раскрыл и тут же закрыл. «Нет! — подумал он. — Прежде чем заснуть, надо обдумать завтрашние действия с Антошкой!»
Во время той встрече Антошка объяснил, что Адельберг нужен ему для дела.
— А цепочку забери, — сказал он, — дядька был не прав…
— Цепочка его, — возразил тогда Александр Петрович. — Я ему продал эту вещь за деньги!
— Нет! Он должен был дать денег больше, чем дал, — твердо заявил Антошка и отцепил цепочку от жилетки и от часов. — Ещё у меня к тебе просьба! Я не буду ничего рассказывать подробно, я выполняю задание очень важных людей и не могу с золотом, о котором ты знаешь, просто так ездить по Китаю, а ездить приходится очень много…
— Что за просьба? — спросил Адельберг, он насторожился, он знал, что китаец не стал бы обращаться с просьбами, тем более к иностранцу.
— Надо спрятать золото в таком месте, о котором знал бы только ты!
— А ты? А вдруг я тебя обману и убегу с твоим золотом?
Антошка посмотрел на Адельберга, ухмыльнулся, промокнул платком уголки рта и шумно всосал воздух одновременно ртом и носом. Александр Петрович услышал этот звук, такой характерный для простых китайцев, и подумал: «Лаобайси€н, ты и есть лаобайси€н, никакими костюмами и платочками этого не скроешь!»
— Ты мог это сделать тогда в июле, и я бы об этом ничего не узнал! — возразил Антошка.
— Почему?
— Потому что я бы умер! Ты уже спрашивал!
— Ах да! — Оплошность Александра Петровича их обоих немного рассмешила. — Ты правильно говоришь! А золото в слитках?
— Нет, большими слитками неудобно пользоваться, мы с братом перелили всё в маленькие слитки. Когда мне потребуется, я тебе сообщу, ты будешь их доставать и передавать брату в Харбине или в Дайрене. Может быть, он гденибудь ещё откроет лавку, тогда мы тебе скажем.
— Брат — это тот маленький толстый мальчик?
— Да, толстенький Чжан!
— А это не противозаконно? — без всякой надежды спросил Адельберг.
Антошка посмотрел на него и хмыкнул:
— Здесь — противозаконно, а на юге — законно.
Александр Петрович на секунду задумался, он понял, что без подсказок он не сможет понять, какое задание, каких «важных людей», выполняет Антошка; да это ему было и не нужно, а проявлять любопытство дело бесполезное; и что, в конце концов, в этой стране законно? Память всё же зацепила два слова, сказанные китайцем: «на юге», но что это значило, Александр Петрович додумать не успел. Тогда он задал другой вопрос:
— Если с тобой что-то случится, что делать с золотом?
— Тогда к тебе придёт брат.
— А если с братом что-то случится?
— Тогда придёт другой человек!
— Как я его узнаю?
Антошка подумал и сказал:
— Тогда придёт человек с этой цепочкой, — и спросил: — Сколько денег нужно тебе?
Вот так они договорились и уже несколько раз встречались. Завтра, а наверное, уже сегодня в Дайрене Александр Петрович должен будет прийти в лавку брата Антошки — Толстого Чжана и передать ему четыре слитка.
«Завтра всё сделаю, пока Анна будет распаковывать чемоданы!»
Он снова свесился с полки и посмотрел на жену. «Заснула, такая спокойная!» — подумал он с удовлетворением и улыбнулся, вспомнив, как в ресторане она вздрогнула после слов официанта, когда тот сказал, что рядом с ними за столиком в правом ряду сидит человек из СССР. Александр Петрович не обратил бы на эти слова внимания, но Анна! Она вся подобралась, поджала локти, сжала кулачки и гордо подняла подбородок. Если бы не её дурное настроение, которое с таким трудом удалось развеять, Александр Петрович наверняка бы посмеялся, но это было невозможно, он только подумал о том, что никогда не задумывался, как же мал мир его любимой жены.
Он уже перестал думать об Антошке.
Большую часть своей жизни она прожила в городе, разделённом на три части, две равные друг другу русские: одна — русская, другая — русская советская, и третья — китайская. Китайцев в Харбине было намного больше, чем всех вместе взятых русских, но по своей значимости в жизни города все три части были практически равны. Китайцев Анна не различала, они для неё были на одно лицо, но оказалось, что она не различает и русских, они тоже оказались для неё на одно… только вот — лицо ли?
«Как же тут правильно выразиться? — думал Александр Петрович. — На одно — политическое лицо! Вот! То есть она не может на харбинской улице отличить просто русского от русского советского! — И тут же ему в голову пришла мысль: — А кто их может различить?»
Вот это был вопрос на сон грядущий! И он понял, что он сам тоже никогда об этом не задумывался.
А действительно, кто их может различить, если они все — русские? Чем они друг от друга отличаются или должны отличаться, особенно когда одеты в одежду, купленную в одних и тех же харбинских магазинах? Александру Петровичу подумалось, что сейчас этот вопрос, наверное, не стоит таких сложных размышлений, он только понял, что тот молодой человек в вагонересторане, оказавшийся советским гражданином, сам того не желая, нарушил границы мира его жены и она к этому ненарочному нарушению оказалась не готова. Он тогда отвлёк её на что-то, и через несколько секунд она об этом забыла.
С этой мыслью Александр Петрович снова взялся за очерки профессора Устрялова, на душе стало покойно, он уже раскрыл их, но тут же снова отложил: «А как всё-таки затронул её душу этот отрывок, про мавзолей! Но как можно об этом судить и ей, да и мне тоже, если мы там не были и этого не видели? И зачем я соврал ей, что говорил об этом с Николаем Васильевичем? Чегото я… в общем?.. — И он принялся листать, но уже не по сделанным закладкам, а наугад: — Тут было что-то близкое, будто специально на эту тему». — Он перелистывал страницу за страницей и вспомнил: — Вот: «Нет привычных костылей…» Да, вот это я хотел найти: «…Нет привычных костылей, нет удобного карманного компаса, приходится ориентироваться «по звёздам». Комнатным людям с непривычки это трудно!..»
«Комнатные люди…» — это мы, — думал Александр Петрович, — «…не отстают от своих маленьких компасиков, игнорируя бушующую «магнитную бурю». И беспомощно блуждают: такие жалкиежалкие…»
«Жалкие комнатные люди»! — Александр Петрович повторил эти слова и удивился, что он только что с такой лёгкостью, чего у него не получалось раньше, сам зачислил себя в их число. — А почему, собственно, и нет! Мы продолжаем жить нашими старыми ориентирами, это и есть наши те самые «компасики»! Чем я отличаюсь от Анны и что я могу ей объяснить — одни только ощущения, и ничего больше! Я тоже не отличу на улице одного русского от другого. И я пользуюсь своим «маленьким компасиком» и сверяюсь по нему, за неимением другого! Но, — и он перелистал ещё несколько страниц, — было здесь что-то ещё, примечательное, ага: «…Наше старое студенчество в общей его массе не умело так жадно тянуться к учению, как нынешнее… У нас, у поколения декаданса и предгрозовья, было в крови слишком мало энтузиазма и слишком много скепсиса, чтобы верить в знание без оглядки и упиваться им безраздельно. Мы относились к истинам, нам преподававшимся, спокойнее, как к чемуто обыкновенному, будничному, лежащему в порядке вещей. Недаром и стих народного поэта насчёт «сеяния разумного, доброго, вечного» мы не умели произносить иначе, как с полубрезгливой иронией. Мы ценили университет, любили его, но ведь он никогда не был для нас запретным плодом. Он был для нас чемто вроде наследственного имущества…»
Александр Петрович дочитал, и его поразила внезапная догадка: «Это не университет был для нас «наследственным имуществом»! Не только университет, а вся Россия была для нас «наследственным имуществом»! Вся!»
Он положил книгу.
Неужели — вот она, эта самая разгадка? Он ведь уже читал эти строки раньше, и не один раз. В нём уже бродило чтото; оно было жгучее, оно толкало изнутри, но не открывалось, не давалось для понимания. Иногда ему казалось, что он находится на пороге какогото значительного открытия, того, к чему он на самом деле давно стремился: и когда убегал из Москвы, и когда под Симбирском встретился с Каппелем, и когда пытался дать ответ Мишке. Анна никогда ни о чём таком не спрашивала, и он думал, что её это не интересует, а вот поди ж ты! А что бы он мог ей объяснить ещё час назад?
Он перестал слышать стук колёс, забыл о завтрашней встрече с Антошкой или его братом, забыл даже о самовольстве сына… он листал: «Ещё, ещё, было чтото ещё!.. Конечно! — То, что он открыл сейчас как долгожданную разгадку, заполняло его. — Конечно, мы относились к ней как к «наследственному имуществу», жили себе и жили, как наши предки, как деды и прадеды, а в результате… — Вдруг он на секунду задумался и положил книгу на одеяло. — А в результате всё и!..»
И он вспомнил это русское слово — оно уже почти двенадцать лет так естественно висело на губах всех эмигрантов, брызгало из газет, трепетало на диспутах, перекатывалось от стола к столу в ресторанах и гостиных.
«А в результате всё и!..»
Он снова услышал стук колёс, обрели реальность чуть освещённые светом ночной лампы углы купе: он не любил этого слова и никогда не произносил его, даже когда шла речь о происшедшем, оно было для него как несправедливый приговор, он избегал общения с ним, и… и вот оно само пришло в голову и… неужели оказалось той самой разгадкой?
«Прос@рали! Чёрт побери, всё так просто? Тогда чего же я искал? Одним этим словом всё и объясняется? А как тогда этим словом объяснить Анне? А когданибудь подрастёт сын! В таком случае что же за мудрости здесь? — Он глянул на очерки Устрялова. — Что пытается объяснить Николай Васильевич? Уважаемый! — Александр Петрович задумался. — А ведь нет! Он протестует, он здесь протестует против этого. Он не согласен! Он не считает, если пишет так, — что Россию просрали! — Он с омерзением проглотил это слово, хотя ему показалось, что он его выплюнул. — И ведь вот как он пишет. — Он перелистал несколько страниц. — Вот! «Россия стала народнее!»
«Что это — «Россия стала народнее!» — мысленно повторил Адельберг. — А что же мы?»
«…За все время… мне довелось встретиться всего лишь с одним закоренелым пессимистом… насчёт нашего будущего…»
— Ага! — Александр Петрович не заметил, что говорит уже вслух. — Вот чего я искал и, естественно, не мог найти, ведь он не пишет и не анализирует прошлое, а пишет о будущем! А я читаю о будущем, а сам ищу объяснений прошлому!
Тут он услышал звуки с нижней полки, прикрыл ночник и прислушался — нет, ничего особенного, только обычным образом погромыхивал поезд.
«Вот так получается, — думал он, — он ищет будущее, а я — ищу прошлое; но ведь оно должно вытекать одно из другого, это ещё древние утверждали! И что он пишет?»
«…Известный опытный литератор, он воплощал свои мысли в ударные, эффектные формы. Он красочно каркал о ждущих Россию ужасах. «Помяните моё слово, — восклицал он, — мы стоим у второго раздела… первый был в Бресте. Война на носу. Мы проиграем её и потеряем Украину, ещё несколько кусочков по западной границе, может быть, кстати, и Ленинград, последнюю форточку в Европу… Но этим дело не кончится. Пройдёт ещё несколько лет, мы не уймёмся по части мирового пожара, — и будет третий раздел России, когда от нас отнимут Кавказ, Туркестан, когда отложится Сибирь… Да, в Кремле не дураки, но ведь и Чемберлен не дурак. Да, у нас три туза, но у них-то ведь четыре короля! Нет, их шапками не закидаешь! Кто реально пока в выигрыше: мы или Европа? Наше золото — у них. Наши земли — у них. Наши ценности, включая сюда и вывернутые шубы, — всё ушло туда. Мы говорили, они делали!..»
«Это говорят в России, — читал и думал Александр Петрович. — Но и здесь говорят то же! Устрялов цитирует какогото литератора, там, в Москве, но здесь придерживаются того же мнения! Или они тоже — «комнатные люди»?»
В один момент поезд на неровной дороге стало раскачивать.
«Чёрт ногу сломит; но, наверное, не глупый этот, которого он цитирует? Кому доверять? А может, не надо никому доверять, а взять и уехать на родину в Курляндию, как барон Маннергейм? Уехал же он к своим финнам! — Он повернулся на бок и упёрся коленями в стену. — «Всё! Хватит! Однако как же мало места на этой глупой полке! «Комнатные люди», все «комнатные люди»!»
Эта злая мысль показалась Александру Петровичу удачной, но с этим нельзя было уснуть, и ему тут же вспомнилась ещё одна мысль Устрялова, процитированная им из когото из немцев: «…Предоставьте овцам свободу слова: все равно они будут только блеять…»
«Все — «жалкие комнатные люди» и овцы!» — зло думал Александр Петрович. — Все, кто делал революцию, — коммунисты, а все, кто о ней продолжает говорить, — коммуноиды! — Это слово, которое он почерпнул из очерков того же Устрялова, показалось ему удачным. В изнеможении он повернулся на спину. — Разбужу Анну, вовек себе не прощу! — Он прислушался, из-за стука колёс снизу ничего не было слышно. — А может, он прав? — Он снова отложил книгу. — Вот и все политические изыскания!» — И он вспомнил из Достоевского: «Россия есть слишком великое недоразумение, чтобы нам одним его разрешить без немцев и без труда!»
Дальше Александр Петрович уже просто листал, ничего особенно не выискивая, он пробежал глазами несколько абзацев о «новой советской школе», о необходимости всеобщего образования, читал не вдумываясь, и в голову пришла только одна мысль: «Пусть лучше учатся в школе, а не как наша харбинская молодежь, всё стремилась в «Русскую бригаду» к Нечаеву, и айда на войну к китайцам…»
Он выключил ночник, надеясь, что это уже окончательно; настала плотная темнота, и она сразу залила всё купе. Александр Петрович не заметил, как заснул, и уже не видел ни темноты за окном, ни темноты в купе, ни даже летящих мимо огней редких станционных построек.
С высоты звёзд, висевших на чёрном небе, которое раскинулось над Китаем, скорый поезд Харбин—Дайрен, наполненный спящими беззаботными пассажирами, казался медленной, тонкой, чуть подсвеченной лампочками тамбуров безвредной мерцающей змейкой.
Евгений Анташкевич. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Осталось 38 книг. Желающие приобрести дилогию в одной книге "Одиссея капитан-лейтенанта Трёшникова" и её продолжение "Судьба нелегала Т." обращаться ok@balteco.spb.ru
======================================================
Дамы и Господа! Если публикация понравилась, не забудьте поставить автору лайк и написать комментарий. Он старался для вас, порадуйте его тоже. Если есть друг или знакомый, не забудьте ему отправить ссылку. Спасибо за внимание.
Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно!
======================================================