Глава 25
Я лежу на постели, закинув руки за голову, в своём уютном домике, который после вечеринки удалось вернуть в прежнее состояние, – стоило это больших усилий, а вспоминать о том, какой свинарник здесь устроили, совсем не хочется, – и думаю о том, что Марк Твен однажды сказал прекрасную вещь: «Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать и послезавтра».
Это, конечно, великий юморист так пошутил. Потому как жизнь интерна устроена таким образом, что если будешь откладывать ты, потом и тебя отложат. Причём довольно быстро. Задвинут, ототрут, – выбирайте любой вариант. Это значит, что придётся поднимать свою пятую точку от тёплой постели и двигать на работу.
Боже, ну как же не хочется-то! Снаружи прямо как в песне: «ливни хлещут упруго». Опять питерская погода не балует. Полежу ещё минуточку. Думаю о том, что не знаю, отчего мы всё откладываем. Мне кажется, всё дело в страхе. В страхе неудач, боли, быть отвергнутыми. А будильник второй раз уже настойчиво предлагает мне подняться.
Я лежу, но соседи мои, Наташа с Витей, уже поднялись. Каждый в своей комнате, разумеется. Слышу, как Марципанов осторожно шагает в сторону моих «апартаментов». Если он так делает, то явно собирается принести мне кофе в постель. Это называется «подлизываться» и обусловлено тем, что Витька считает себя виноватым за тот бардак, который они учинили тут из-за вечеринки. Правда, сам он проявил деятельное участие в уборке. Но, видимо, не до конца избавился от гнетущего чувства.
Вот он подходит к двери, возится… Потом слышу плеск жидкости и короткий приглушённый вскрик. Улыбаюсь, понимая: Витька наверняка попробовал одновременно нести две кружки с горячим кофе, – чтобы правильно подлизываться, нужно не сунуть объекту кружку, а пить вместе с ним, мило болтая на приятные темы, – и дверь открывать. Но ручки на дверях моей квартиры тугие, вот и застрял бедняга. Наверняка облился горячим.
– Ну, может, тебе просто пригласить её на свидание? – слышу насмешливый голос Наташи.
Витька только охает и ахает. Уходит, потом возвращается с тряпкой, елозит по полу, вытирая кофейную, – запах даже из-за двери доносится, – лужу. Затем снова уходит, возится, собираясь на работу.
– Она опоздает, – говорит он явно обо мне.
– Может, и нет? – отвечает ему Юмкина.
– Надо её подождать, – предлагает Марципанов.
– А вот уж нет. И я ей не мама, а ты не её парень. Пока.
– Ну ладно, хватит, я же тебе говорил: она мне не интересует! – вредничает Витька.
– Жизнь коротка, Витюша, – насмешливо говорит Наташа. – Неужели ты хочешь умереть, так и не пригласив её на свидание?
– Я не хочу её приглашать!
– Хочешь умереть лжецом? – она шуршит мимо одеждой, устремляясь к выходу.
– Я не умираю! – восклицает Марципанов и топает следом.
Я лежу с улыбкой на губах ещё некоторое время, думая о том, что есть ещё одна причина, почему мы откладываем что-то в своей жизни – страх ошибиться. Ведь что, если мы совершаем непоправимую ошибку? Как подумаешь об этом, так и делать ничего не захочется. Когда же будильник настойчиво жужжит третий раз, вскакиваю и бегу приводить себя в порядок. Потом еду по пустынным в столь ранний час улицам Питера, ставлю машину на больничную парковку. Выскакиваю из неё и натыкаюсь на доктора Шаповалова, который вышел из своего автомобиля.
– Блин! – вскрикиваю от неожиданности.
– Что? – отвечает он тем же.
– Привет. Я опаздываю, – и спешу мимо него, но Денис Дмитриевич не отстаёт и говорит возмущённо:
– Даша, ты меня избегаешь!
– Да, – признаюсь сразу. – И опаздываю тоже.
– Мы это обсудим… – наседает коллега, я перебиваю:
– Нет!
– …Нас, Осухову то, что она видела, – продолжает он.
– Я не хочу об этом говорить. Я это пережила. Раздетой.
– Это всё усложняет, – замечает доктор Шаповалов чуть иронично.
– Для меня да. Я интерн, который спит со старшим врачом. Наталья Григорьевна из-за этого теперь со мной не разговаривает, – поясняю ему причину своего решения.
– Это не так уж плохо. Если бы я был хорошим парнем, я бы ушёл.
– Да, ушёл бы.
– Хочешь, чтобы я стал лучше?
– Да… – отвечаю машинально, но тут же поправляюсь: – Нет. Блин! Я опаздываю.
– Не торопись. Подумай об этом, – усмехается коллега, направляясь к лифту. Сама же решаю пойти по лестнице, мне кажется, так будет быстрее.
***
– Я не зря опаздываю, – сказала Марина, лихорадочно натягивая джинсы.
Дело происходило в той самой маленькой комнатке, предназначенной для отдыха старшего медперсонала, где они вчера вместе с доктором Михайловским повстречались, чтобы половину ночи не спать, – были дела поинтереснее.
– Спасибо, – сказал Пётр Иванович, тоже натягивая штаны. – Может, вечером поговорим об этом?
– Да, конечно, – ответила Спивакова и, накинув на плечо сумку, поспешила к двери.
***
Когда Марина ворвалась в раздевалку, то первое, что я ей говорю, надевая кроксы:
– Ты опоздала.
– Ты тоже, – быстро отвечает она.
– Знаю. Слушай, Марин. Я больше не могу злить Осухову. Думаешь, она кому-нибудь рассказала?
– Про тебя и красавчика? – уточняет Спивакова, быстро переодеваясь.
– Да.
– Нет, она не из тех, кто языком треплет на всех углах, – отвечает подруга.
– Если узнают, меня выгонят? – спрашиваю.
– Нет. Официально нет. Тебя… просто вытеснят. Внесут в чёрный список. Отстранят от операций. Расскажут завотделением. Унизительно. Но жить будешь, – нагоняет Марина такого ужаса, что у меня холодок бежит по спине. Одного «вытеснят» мне хватает, а она такого наговорила, что впору эвакуироваться отсюда как можно скорее и искать работу за Полярным кругом, – там точно не найдут.
– Надо с этим завязывать, – произношу нерешительно. Серьёзно. Завязывать.
– Заткнись, Дашка, – неожиданно резко произносит Марина.
– Ты сказала «заткнись»? – поражаюсь, спеша за ней.
– Перестань ныть. Ты заполучила прекрасного доктора, которому нравится с тобой возиться. Это просто мечта! Перестань ныть! – требовательно говорит мне Спивакова. Но я всё равно спорю:
– Нет ничего хорошего в том, что ты спишь с начальством.
Мы быстро присоединяемся к общей группе интернов, которая следует за доктором Осуховой. Она размашисто шагает, как Пётр Первый в одноимённом фильме.
– Дарья, ты опоздала. И ты, Марина, тоже, – замечает мимоходом.
Я же, пока иду последней, думаю о том, что правда одна: со временем боль от того, что мы не можем совершить, перевешивать страх совершения.
Наталья Григорьевна доводит нас до какого-то помещения. Останавливается, ждёт, пока вся группа сгрудится рядом и произносит:
– Когда мы войдём в эту дверь, вы сохраните хладнокровие. Вы не засмеётесь, вас не стошнит, и ваша челюсть останется на месте. Ясно?
– Зачем нам смеяться? – задаётся вопросом Наташа.
– Скоро увидишь, – отвечает Виктор.
Заходим.
– Доброе утро, Зульфия Зариповна, – говорит бодрым голосом доктор Осухова, подходя к пациентке.
– Доброе утро.
– Что это? – тихо спрашивает интерн Марципанов.
– Опухоль, – так же тихо отвечает ему Марина.
Мы смотрим на больную. Да, с такой серьёзной проблемой нам встречаться ещё не доводилось. То, что породили клетки её организма, словами не передать. Нечто огромное, килограммов на пятнадцать, и очень страшно выглядит. Остаётся лишь надеяться, что хирургия сможет справиться с этим новообразованием.
– Доброе утро, Аня, – улыбается пациентке, которая ему в матери годится, интерн Двигубский. – Я пришёл к вам со своими друзьями – интернами. Оказывается, он успел с ней познакомиться раньше.
Доктор Осухова его строго предупреждает:
– Мы к больным так не обращаемся.
– Это я попросила называть его меня по имени, – улыбается ей пациентка. – Иначе кажусь себе старой и толстой. Зачем постоянно об этом напоминать?
– Доброе утро.
– Аня, это доктор Михайловский, классный хирург, – рекомендует его Алексей.
– Доктор Двигубский? – одёргивает его Осухова.
– Да, конечно. Анна Корякина, 43 года. Поступила вчера ночью с жалобами на прогрессирующую одышку. Мы обнаружили неизвестную опухоль, давящую на диафрагму. Жизненные показатели стабильны. Сегодня назначена томография.
– Спасибо, доктор Двигубский, – ответил Пётр Иванович и спросил пациентку: – Вы страдаете клаустрофобией?
– Последний год я сидела дома. Клаустрофобия меня не пугает.
– Хорошо. Доктор Юмкина отвезёт вас на томографию. Мы получше рассмотрим опухоль и решим, как действовать дальше.
– Вы не могли бы позвонить маме? – просит Анна. – Она начнёт волноваться, если не застанет меня на месте.
– Конечно.
– А не мог бы меня отвести Лёша? – лукаво интересуется больная. – Он такой симпатичный. Пожалуйста.
Двигубский смущённо улыбается.
– Аня… Конечно, я вас отвезу, – говорит он.
Мы уходим, и Наташа спрашивает:
– Интересно, сколько она весит?
– Наверное, двести, – отвечает Марципанов.
– А может, и больше. Кошмар!
– Об этом напишут в учебниках. Я должна оперировать, – говорит Марина.
– Вы когда-нибудь видели Лёшку таким заботливым? – спрашивает Наташа.
– Кажется, это правильное слово, – замечаю.
– Он дежурил, когда её привезли, – поясняет Спивакова.
Из палаты выходит доктор Осухова и властным тоном, как всегда, сообщает:
– За дело! Операция Анны Корякиной, если мы решим её проводить, задействует почти всех хирургов с нашего отделения. Поэтому вам придётся очень постараться, чтобы никого не убить, так как мы не сможем исправить ваши ошибки.
Что ж, всё предельно понятно: на те несколько часов, пока будет идти операция, всё отделение останется под присмотром интернов.
Пока наша группа устремляется за Осуховой, Марина чуть замедляется. Слышу, как она говорит, шагая позади рядом с доктором Михайловским:
– Я очень хочу участвовать!
– Я думаю, мы не разговариваем, – ответил он чуточку насмешливо.
– Я не разговариваю, я спрашиваю.
– Найди её мать, узнай историю болезни. Я сообщаю об этом Осуховой, – заговорщическим голосом произнёс Пётр Иванович.
Обход продолжается.
– Вчера Олегу Васильевичу сделали шунтирование, – вскоре докладывает Наташа о своём пациенте. – Давление 100 на 65, ночью снижалось до 70 на 30, но лекарства помогли. Послеоперационные анализы показали нормальную коагулограмму. За последние два часа проходимость катетера на грудной клетке нарушилась.
– Каков план? – спрашивает Осухова.
– Рентген грудной клетки и проверка катетера на предмет закупорки, – отвечает Юмкина.
– Хорошо. Он поправится, – уверенно замечает Мегера.
– Спасибо, – говорит супруга пациента.
Вся толпа быстро выходит.
– Ты думаешь, мне нравится Даша, но это не так, – сказал Виктор, когда интерны спускались по лестнице. Но сначала он убедился, что самой Светличной нет рядом.
– Что?
– Нет, мне нравится Даша. Очень, но я не запал на неё.
– Хорошо.
– Сегодня утром ты просто дразнилась. Но я не хочу, чтобы ты ей говорила. Мы живём вместе, и это будет как-то странно.
– Витя, замолчи, – устало попросила Наташа, и он тут же откликнулся:
– Хорошо.
– Доброе утро, – Осухова привела нас в следующую палату. Здесь же оказался доктор Шаповалов.
– Это доктор Осухова и наши замечательные хирурги-интерны, – представляет Денис Дмитриевич.
– Добро пожаловать в ад, ребятишки, – говорит пациент – мужчина лет около 60-ти, роста чуть ниже среднего, худой и морщинистый, а ещё дёргается всем телом и передвигается с трудом, словно у него ДЦП.
– Кто расскажет? – спрашивает Мегера.
– Эдуард Липкин, 63 года. Поступил с болезненной дискинезией. С прошлой ночи стабилен. Хорошо реагирует на обезболивающие уколы, – сообщает анамнез Марципанов.
– Наталья, какое лечение? – спрашивает Осухова.
– При лечении болезни Паркинсона глубокая стимуляция мозга показала…
– Не для Паркинсона, – перебивает её доктор Шаповалов. – Для болей в спине.
– Эм…
– Спинальный катетер, – отвечаю я. – Так мы сможем постоянно вводить лекарства.
– Великолепно, – резюмирует Денис Дмитриевич. – Это доктор Светличная, – представляет меня пациенту. – Она подготовит вас к процедуре и будет ассистировать.
У старшего врача жужжит смартфон, и он выходит, посмотрев на меня с улыбкой. Её тут же перехватила Наташа и скуксилась. А ещё так же сделала Мегера, и это уже полный капец.
– Найдите себе занятие, я догоню, – сказала многозначительно и вышла.