Глава 24
Я стою на крыльце своего дома, танцую в одиночестве. Там, позади, ещё продолжается вечеринка, которая больше не кажется такой ужасной. Ну, пришли люди, отдыхают, веселятся. Всё чинно и мирно. Правда, почти никого не знаю, ну разве это проблема? Мне хорошо, музыка звучит внутри, но здесь, во дворе, не кажется такой громкой, что даже приятно. Периодически делаю маленькие глотки из бутылки. В ней плещется крепкий напиток, а мне много и не надо для того, чтобы расслабиться. Я уже, как говорилось в одном советском фильме, «дошла до кондиции». До какой? До нужной… Мой кайф прерывает знакомый голос:
– За распитие алкогольных напитков в общественном месте могут оштрафовать, – произносит он насмешливо.
Открываю глаза, иду навстречу говорящему. Это доктор Шаповалов. Приехал, а теперь стоит, опершись спиной на свою машину, скрестив руки на груди и наблюдает за мной с улыбкой. Когда делаю к нему несколько шагов навстречу, он проходит через калитку, останавливается рядом.
– Ты променяла меня на бутылку? – спрашивает насмешливо. – Алкоголь вреден для организма. Он не пишет, не звонит, и просыпаться с ним не весело.
Я почему-то ужасно рада его видеть. Может, это крепкий напиток говорит в моей голове? Но губы покалывает, когда приближаюсь к Денису, и целую его. Сама, потому что мне так хочется. Некоторое время мы стоим, словно влюблённая пара, а потом я отстраняюсь и предлагаю Шаповалову прокатиться. Он соглашается, но стоит нам забраться в машину и закрыть двери, как неведомая сила влечёт в объятия друг к другу. Снова целуемся, как подростки.
– Похоже, вечеринка закругляется, – говорит Денис перед тем, как мы переступим невидимую черту, отделяющую ласки от занятия любовью. – Послушай меня…
– Что? – ворчу с улыбкой.
– Надо прокрасться в дом, – говорит Шаповалов.
– Перестань, Денис. Это было весело, но с меня хватит.
– У нас это хорошо получается… – бормочет он, и я снова закрываю ему рот поцелуем. Так продолжается до тех пор, пока неожиданно не раздаётся стук в окно: кто-то колотит костяшками пальцев. Поворачиваем головы, а там… Мегера.
– Отъезжать не собираешься? – спрашивает, глядя на Шаповалова. – Ты мне выезд перекрыл.
Мамочка моя! А я расположилась сверху, в расстёгнутой блузке! Денис начинает надевать рубашку, я пересаживаюсь в кресло рядом. Стыдно так, что впору провалиться сквозь землю до самого ядра и раствориться там в ничто. Потому как доктор Осухова теперь меня наверняка сживёт со света белого. Ну, как же: интерн вздумала роман крутить со старшим врачом! Как пить дать только ради того, чтобы побыстрее построить себе карьеру в отделении хирургии!
Только бы она так не думала!..
Утро следующего дня начинается для меня с головной боли, – что неудивительно, если вспомнить, как вольно я вчера обходилась с алкоголем, – и голоса Виктора, который протягивает мне бутылку газировки и спрашивает:
– Когда ты встречаешься с шефом?
– Через час, – отвечаю хриплым голосом, какой можно услышать у конченых алкоголиков. Ещё неприятность в том, что я лежу на полу в гостиной около дивана. Видимо, до кровати не добралась вчера. Марципанов сидит рядом. Вид у него тоже не самый прекрасный на свете.
Хлопает входная дверь и раздаётся удивлённый голос Наташи:
– Господи Боже! Вот это погром… Здесь что, Мамай прошёл?
– Ты пропустила всё веселье, – замечаю на это.
– А ты, похоже, нет, – отвечает она, аккуратно переступая разбросанные по полу банки, бутылки, чипсы…
– Наверное, мне больше не стоит с тобой разговаривать, – говорю ей, напоминая, кто стал инициатором этого бедлама.
– Прости, Даша. Я не знала, что всё так получится.
– Всё нормально. Правда, мне плевать, – говорю нарочито равнодушно, с иронией разумеется. – Чем мне ещё было заняться?
– Готовиться к важной встрече, – напоминает Виктор. Поймав мой строгий взгляд, осекается: – Прости.
– Сердечная стенка не должна была порваться, – вспоминаю одно из тех обстоятельств, которые довели меня до желания напиться.
– А что в истории болезни? – спрашивает Наташа.
– Муж сказал, что она была в отличной форме. В прошлом году она похудела на 40 килограммов.
– 40 килограммов за год? Для сердца это убийство! – сказала Юмкина.
Она взяла со столика бутылку с водой, отпила.
– Ты знаешь, чьё это? – спросил Виктор брезгливо.
– Разве не твоё? – ответила Наташа.
– Нет, – и отвернулся, чтобы забраться на диван и завалиться спать.
Подруга наша посмотрела на горлышко посудины и поставила её обратно, сморщившись. Тоже мне, брезгуша какая.
Полтора часа спустя трое интернов стояли и ждали, как решится судьба Дарьи Светличной. Происходило это возле двери, ведущей в конференц-зал.
– Что скажешь? – тревожась за подругу, спросила Юмкина.
– Думаю, Дашку выгонят, а доктор Михайловский останется чистеньким, – сказала она.
– Пожалуйста, будьте с ней помягче, – попросил Виктор, нервно двигая ногой.
Они не могли слышать того, как я произносила речь в своё оправдание. Иначе бы, вероятно, мнения у них были другими.
– Я провела большое исследование, – говорю, обращаясь сразу к четырём людям: первый – это наш завотделением, второй – юрист больницы, третий – доктор Михайловский, а четвёртый – адвокат семьи пострадавшей. – Пётр Иванович мне очень помог. Я понимаю свою ответственность за нанесённый ущерб, однако я думаю, что тут важнее история болезни. Она весит 80 килограммов, поэтому никто не обратил на это внимание. Но потеря массы была катастрофической. Практически для неё это анорексия.
– Вместе с жиром она теряла сердечные мышцы, – поддержал меня доктор Михайловский. – Поэтому небольшой прокол вызвал такой разрыв.
– Однако прокол имел место, и доктор Светличная вовремя не доложил о проколе, – заметила юрист.
– Но это было не так важно, – парирую.
– Важно! Вы поставили себя и больницу в критическое положение, – сказала она.
– Проблема заключается в потере веса пациента, – веско произнёс Адриан Николаевич.
– Простите, это не установлено, – продолжила упираться юрист.
– Прокол не был причиной, я в этом убеждён, – сказал Пётр Иванович.
– Это ещё надо доказать, доктор Михайловский. Доктор Светличная совершила непростительную ошибку…
– И доложила о ней, – прервал юриста Пётр Иванович.
– Слишком поздно! Как оправдаться перед мужем пациентки?
– Но она доложила, она всё рассказала.
Повисла пауза, которую доктор Михайловский сам же и нарушил несколько мгновений спустя.
– Пять лет назад, когда я был интерном, мне показалось, что я не проверил как следует лёгкое пациентке перед тем, как её зашить. Пациентка казалась здоровой, а я очень торопился. А вчера вы и доктор Осухова вытащили из неё полотенце. Почему я обо всем вовремя не доложил? Может быть, потому что я боялся, что меня вызовут на совещание, где больничный юрист закончит мою карьеру. Даже великие доктора совершают ошибки. И если это случается, мы должны иметь возможность открыто об этом заявить, не опасаясь преследования и возмездия. Доктор Светличная рассказала.
Я не ожидала подобного. Ни что он вступится за меня так мощно, ни тем более что решит признаться в собственной ошибке, которая по сравнению с моей выглядит намного серьёзнее. Пока в помещении снова повисла тишина, я подумала, что ответственность – это ужасно.
Стоит мне выйти спустя десять минут, как три моих товарища кидаются навстречу, но их опережает доктор Шаповалов, который оказался ближе:
– Даша, что?! Как?! Всё в порядке?
– Да, месяц на испытательном сроке, – отвечаю ему.
– Это хорошо, – говорит Денис Дмитриевич и тут же уходит, чтобы не мешать мне общаться с друзьями.
– Да.
Подхожу к ребятам и успеваю только сказать «Доктор Михайловский спас меня», как подлетает Мегера и рычит:
– Вам нечем заняться? Расходитесь!
Но когда мы улетаем стайкой испуганных птичек, одну – Марину – Наталья Григорьевна цепляет за рукав и останавливает, чтобы прошептать:
– Он собирался рассказать про полотенце. Просто ждал подходящей возможности. Информация – сила, – говорит она и уходит.
Спивакова посмотрела на дверь конференц-зала. Оттуда вышли Михайловский и Шварц. Обменялись взглядами. Спокойными и доброжелательными. Из этого интерн сделала вывод, что тревожная ситуация закончилась. Когда Пётр Иванович обернулся, то увидел девушку и посмотрел на неё. Она на него… как-то всё странно ей это показалось. Обмен такими многозначительными взглядами. Или в самом деле померещилось? Чтобы дольше не ломать голову, интерн развернулась и пошла в другую сторону, а потом перешла на бег трусцой.
После того, как судьба моя, висевшая со вчерашнего дня на волоске, благополучно окрепла, я смогла выкроить время, чтобы поехать к маме в пансионат. Даже удалось собрать там все заинтересованные стороны, необходимые для оформления дарственной. Пока мама ставила подписи на документах, я смотрела в окно и думала о том, что, к сожалению, детство и юность слишком быстро проходят, а ответственность остаётся с нами. Её не избежать. Либо мы с ней сталкиваемся, либо переживаем последствия. И всё же во взрослой жизни есть свои прелести. Я про туфли, секс, отсутствие родительской опеки. Это так здорово!
Пока я занималась решением личных вопросов, в отделении хирургии произошли сразу несколько событий. Прежде всего доктор Михайловский, выйдя с совещания, на котором признался в своей грубой оплошности, совершённой пять лет назад, прямиком направился к пациентке. Он подошёл к Анне Максимовне, сел рядом на стул и принёс ей свои искренние извинения за то, что натворил.
Пока муж старушки стоял рядом и хмурился, сама она, выслушав врача и увидев искреннее раскаяние в его глазах, положила ему ладонь на руку и сказала:
– Господь с вами, Пётр Иванович. Я прощаю. Но никогда так не делайте больше! – и даже слабо улыбнулась.
У Михайловского с сердца камень упал.
Другим событием было неожиданное известие, которое услышала Наташа, когда шла мимо одной из палат.
– Доктор Юмкина! – позвали её оттуда.
Когда интерн приоткрыла дверь пошире и заглянула, её пациент с непроходимостью кишечника радостно возопил на всю палату и даже половину отделения:
– Я покакал!
Наташа прыснула в ладошку, покивала ему и поспешила уйти, чтобы не расхохотаться в голос. Ей было радостно за пациента: казалось бы, такая простая вещь, как дефекация. Но если её нет слишком долго, это означает большие проблемы для организма.
Событие третье осталось незаметным ни для кого, кроме двоих людей. Точнее, его не видел никто, а узнали, кому следовало, намного позже. Итак, после того обмена взглядами в коридоре между доктором Михайловским и интерном Спиваковой прошло несколько часов. Вечером, желая притопить часок-другой во время смены, которая растянулась почти на сутки, Пётр Иванович зашёл в комнату отдыха. Снял ботинки, халат, даже футболку стянул, – в маленьком помещении было жарко и, кроме него, никого.
Но замер, поскольку дверь открылась, и вошла Марина Спивакова. Она уставилась на старшего врача, а затем закрыла за собой замок.
– Спасибо за кофе, – сказала тихо.
Ни слова больше не говоря, доктор Михайловский подошёл к девушке, взял её лицо в свои ладони, притянул к себе и стал целовать.