История доисламского Ирана даёт нам интересный пример взаимодействия государства и господствующей религии иранского мира — зороастризма, одной из первых в истории монотеистических религий. Начать стоит ещё с времён Заратустры, рассмотрев историю взаимоотношений основоположника зороастризма с современными ему сильными мира сего. В полном соответствии с формулой «нет пророка в своем отечестве», Заратустра не был принят на родине, скитался, и лишь в царстве Кави Виштаспы смог распространить свое вероучение.
Подробнее см. работу Ивана Рака «Зороастрийская мифология»:
«В родном племени Заратуштра последователей не обрёл (сумел обратить только своего двоюродного брата) и был изгнан из общины как богохульник и смутьян.
Около десяти лет он провёл в скитаниях. «Гаты» упоминают «нечестивых» карапáнов и кавиев (жрецов и правителей), отнёсшихся к пророку враждебно и отказавших ему в крове: по-видимому, Заратуштра пытался излагать людям свою духовную истину во всех землях, через которые проходил, и всюду был гоним. Наконец он пришёл в страну, где правил царь Виштáспа из династии Кáвиев. (Сказания о Кавианидах в зороастрийских текстах полностью мифологизированы; тем не менее они имеют реальную подоплёку: такая династия, скорей всего, действительно существовала. «Царство Кави Виштаспы» в настоящее время уверенно отождествляется с древнеиранской областью Зрáнка (греч. Дрангиана, совр. Систан)».
Однако, разумеется, смена веры ираноязычными племенами со старого иранского язычества на зороастризм вовсе не была бескровной. Напротив, вспыхнула война, и Заратустра, прежде обличавший кровавые междоусобицы его соплеменников-иранцев, был вынужден в своих «Гатах» подвести идеологический фундамент под вооруженное противостояние:
«Вслед за царём в «истинную веру» обратились царица Хутáóса, Фрашáóштра и советник Виштаспы Джамáспа — оба из знатного рода Хвóва, царский брат «конник» Заривáри. У пророка появились могущественные последователи. Зороастризм начинал утверждаться. По преданию, всё, что проповедовал Заратуштра, было записано «золотом на 12000 бычьих кожах», и список — «Авесту» — поместили в сокровищницу.
Сохранилось среднеперсидское эпическое сказание (восходящее к утраченному парфянскому) «Предание о Зарери́дах» («Аяткáр Зарерáн») о религиозной войне между зороастрийцами и арийскими племенами хиони́тов, разразившейся после обращения Виштаспы. Некоторые фрагменты «Гат» как будто подтверждают, что война действительно была: богословские размышления, сомнения, смиренные мольбы к Ахура Мазде и просьбы о помощи в деле постижения сущности веры, хвалы «мирной жизни и пастьбе» вдруг сменяются призывами насаждать религию силой и оружием, а истребление «нечестивцев» объявляется одним из самых благих, угодных богу дел; звучат слова в оправдание завоевательной войны, если её ведут чтущие Мазду ради утверждения «истины». Очевидно, ход войны первое время складывался неудачно для Виштаспы: Заратуштра убеждает последователей, что, как бы ни тяжело было отстаивать веру поначалу, конечное торжество всё равно будет за праведными. В «Предании о Зареридах» сообщается о гибели многих героев из стана зороастрийцев».
В этом конфликте светская и духовная власть выступили рука об руку, противостоя почитателям старых иранских богов — дэвов. Однако в зороастрийских источниках даже люди из окружения Виштаспы, принявшего новую веру, иногда рисуются в неоднозначном ключе — например, о Спендидате, одном из сыновей Виштаспе и прославленном воине, «В позднем пехлевийском сочинении 9 в. «Шиканд Гуманик Вачар» (10, 67) <...> сказано, что С. и его брат Зариварай «вере покорились как ярму» и были зачинщиками всяческих кровопролитных усобиц» (на самом деле Зарер-Зариварий — брат царя Виштаспы).
Это и неудивительно. В рамках моралистического учения Заратустры праведность и грешность не зависела от социального статуса (бедняк мог оказаться праведником, богач — грешником), что открывало возможность для осуждения даже высокородных аристократов (не случайно эгалитарное движение маздакитов возникло на зороастрийской почве).
Следы подобного амбивалентного восприятия царской власти, напоминающего ветхозаветные образы грешных царей Израиля, сохраняются и в сюжетах об откровенно легендарных правителях вроде Кей-Кавуса (Кави Усаны), великого и мудрого царя мифической древности. С одной стороны, зороастрийские источники сохраняют сюжеты о его величии и могуществе (и даже о том, что в его правление люди обладали бессмертием и молодостью) и приписывают ему победы над злыми духами-дэвами, обитающими в Мазендаране, но, с другой стороны, в них он (подобно библейскому Нимроду) описан как гордец с богоборческими нотками, дважды тщетно пытавшийся подняться на небеса, а также убивший чудесного быка, указывавшего справедливую границу Ирана с враждебным ему Тураном, за то, что тот не согласился провести границу так, как было угодно царю.
В посвященном реальной и мифологической истории Ирана «Шах-намэ» («Книги царей») Фирдоуси, писавшего уже в исламскую эпоху, но сохранившего следы старой зороастрийской традиции и являвшегося иранским патриотом, Кей-Кавус тоже периодически предстаёт в отнюдь не привлекательном виде — не только как гордец, но и как человек, подверженный чужому влиянию и способный на жестокие и несправедливые поступки.
Во времена Ахеменидской империи (VI-IV века до нашей эры) — наверное, самого могущественного государства из всех, когда-либо основанных иранскими народами — зороастризм под властью Ахеменидов оказался во многом временно выхолощен до уровня государственной идеологии, обслуживающей интересы царской власти; даже фигура самого Заратустры — основоположника этой религии — в ней сходит со сцены:
«Зороастрийские понятия «Аша/Арта» и «Хшатра» в религии Ахеменидов утрачивают всё этическое содержание и означают только существующий государственный порядок. Воплощение «Благого божьего царствования» — это деяния царя, издаваемые им законы и указы. Соответственно первопричина всех грехов Ложь (авест. Друг, древнеперс. Дрáуга) — нежелание поклоняться Аурамазде и непризнание существующего порядка справедливым и лучшим; Ложь толкает человека на «злые дела» — на мятеж. Тот, кто следует тому закону, который установлен Аурамаздой, и чтит Арурамазду и Арту небесную, он и при жизни будет счастлив и по смерти приобщится к Арте [А] («Антидэв.» — прилож. 3-А). Лжецов же следует сурово карать, чтоб страна <...> была невредимой и процветала [А] («Бех.» 4.36-40; 67-69) (см. также илл. 9-Б).
Заратуштра в религиозной системе Ахеменидов отсутствует. То, что о нём не упоминает ни одна из ахеменидских надписей, само по себе ещё не столь показательно: Заратуштру в своих надписях не упоминают и Сасаниды, обожествлявшие его. Здесь можно было бы предположить какую-то традицию. Но о зороастрийском пророке ни слова нет в сочинениях греческих историков, писавших об ахеменидском Иране. Объяснения этому предлагались самые разные (например: Заратуштра не существовал; персы о нём не знали; в глазах жречества и знати он был слишком малозначительной фигурой, недостойной упоминания; он впал в немилость и подлежал забвению; он был отвергнут, поскольку социальная сторона его учения, особенно провозглашение равенства всех сословий перед богом и осуждение захватнических (нерелигиозных) войн, была неприемлема и т.п.), однако наиболее логичным представляется самое естественное объяснение: при Кире II и Камбизе предания о Заратуштре были на западе Ирана известны и даже особо почитались, во всяком случае знатью (отец Дария — Виштаспа — наречён таким именем явно в честь Кави Виштаспы; жена Камбиза (позднее Бардии и затем Дария) носит имя Хутауса, соответствующее авестийской Хутаосе), но с воцарением Дария личность пророка уже не популяризировалась, потому что он стал просто не нужен богословской системе, где все функции посредника между смертными и богом отошли к царю».
Различалось и отношение «гатического» и «ахеменидского» зороастризма к завоеваниям:
«Больше того, судя по надписям, отношение ахеменидских царей к Аурамазде чисто личное, а Ксеркс как будто бы сам выступает в роли «Саошьянта» — Спасителя, — роли, на которую в «Гатах» претендовал сам Заратуштра <...>
При сходности идей видна и разница: у Ахеменидов не только отсутствует имя пророка, но и клятва «Ясны» «сложить оружие» противоположна восхвалению в надписях Ахеменидов военной доблести персидских царей, силе их оружия, освящённого Аурамаздой».
При этом от такого ахеменидского царя, как Ксеркс, дошла т. н. «антидэвовская надпись», датируемая 486-480 годами до нашей эры, сообщающая, что в одной из покорённых им стран он разгромил некий «притон дэвов», то есть место, где почитались боги, отождествляемые им с дэвами — демонами, порожденными Злым Духом (Ангро-Майнью, антагонистом Ахура-Мазды — истинного Бога). Это можно рассматривать как своего рода «первую ласточку» тенденций к искоренению инакомыслия, развившихся уже в более позднем, сасанидском зороастризме. Ахеменидский же зороастризм долго не просуществовал, поскольку империя Ахеменидов пала под ударами Александра Македонского (в зороастризме известен как «проклятый Искандер»; его обвиняют в сожжении Авесты). Зороастризм лишился государственной поддержки (созданный Александром эллинистический мир отличался многообразием религиозной жизни), но и обрел некоторую самостоятельность. Возрождение зороастризма началось позднее, в конце существования Парфянского царства:
«Большинство исследователей датирует первую письменную фиксацию «Авесты» временем правления парфянских царей Вологеза I (I в. н.э.), Вологеза IV (II в. н.э.) или раннесасанидской эпохой. До этого «Авеста» сохранялась только в изустной передаче (что с неизбежностью привело к многочисленным интерполяциям и искажениям смысла). Когда авестийские тексты начинали складываться, мидяне и восточные иранцы письма не знали; когда же они стали перенимать это искусство у западных иранцев, оказалось, что ни одним алфавитом нельзя передать все авестийские звуки, — «а священнослужители придавали большое значение правильному произношению священных слов, поскольку они рассматривались как изречения, сила которых равно заключается как в их звучании, так и в их смысле».
Но настоящий расцвет зороастризма начался не при поздних Аршакидах, а уже в правление Сасанидов — правителей Парса (Фарса), до прихода к власти являвшихся жрецами храма зороастрийской богини Ардвисуры Анахиты в Истахре (Персеполь), в 224 году разгромивших парфян и захвативших верховную власть в Иране. Однако сам процесс возрождения веры в зороастрийских источниках подвергся мифологизации — в том числе, по-видимому, из-за последующей конфронтации царской власти и жречества:
«То же самое предание, из которого известно о розысках священных текстов при Аршакидах, окончательное воссоздание «Авесты» связывает с именем Тансáра (по другому прочтению — Тусáра) — верховного жреца при Арташи́ре I Папакане, первом шаханшáхе из династии Сасанидов: «Его величество царь царей Арташир, сын Папака, следуя Тансару как своему религиозному руководителю, повелел, чтобы все разрозненные учения [то есть те, сохранить которые приказал ещё Аршакид Валахш] были доставлены ко двору. Тансар встал во главе и выбрал те, которые были достоверными, а остальные исключил из канона. Он издал такой указ: впредь верны только те сочинения, которые основываются на религии поклонения Мазде, потому что отныне нет недостатка в точном знании относительно их» [СК]. Ортодоксальные зороастрийцы почитали Тансара как великого праведника и мудреца, чьи духовные заветы надо блюсти столь же неукоснительно, как все религиозные предписания <...>
Историчность этого «великого праведника» вызывает, однако, серьёзные сомнения. Не все исследователи к ним склонны, но — многие; они считают, что Тансар — вымышленный персонаж, заменивший в поздней традиции Карти́ра — крупнейшего религиозного и политического деятеля раннесасанидского Ирана, впоследствии проклятого и преданного забвению».
Картир, которого, возможно, стоило бы называть вторым основателем зороастризма как религии, являлся влиятельной политической фигурой — достаточно упомянуть о том, что он, подобно иранским царям, таким как Ахемениды и те же Сасаниды, оставил от себя каменные надписи, где сообщал о своих успехах в борьбе за дело веры — однако ему пришлось выдержать весьма ожесточенную борьбу за влияние на тогдашних сасанидских царей, учитывая, что у него были сильные соперники вроде Мани, основателя манихейства — причем поначалу, возможно, Сасаниды склонялись в сторону манихейства (поскольку синкретическое манихейство, соединившее в себе элементы зороастризма, христианства и буддизма, позволяло сплотить религиозно и этнически разнородный Иран):
«Преемник Арташира I, Шапур I (ок. 242 — ок. 272 гг. н.э.) уже во время своих коронационных торжеств принял и выслушал двух богословов, предлагавших совершенно разные, по сути — противоположные программы. Вторым был принят Картир, ратовавший за создание догматического зороастрийского канона, насильственное насаждение зороастризма и жестокое искоренение всех «ересей». Первым был — Мáни, основоположник манихейства (216 или 217 — 274 или 277 гг.) <...>
Аудиенция Шапура и Мани состоялась по ходатайству царского брата (что само по себе свидетельствует о популярности манихейства уже в то время — во всяком случае, среди придворной знати). Неизвестно, склонился ли поначалу Шапур к идее Мани безоговорочно или же только стал покровительствовать ему из личных чувств и разрешил проповедь манихейства <...>
Но вместо ожидавшегося Шапуром сплочения и единения страны, популяризация манихейства (главным образом, очевидно, его социальных идей: о всеобщем равенстве, «кто богат — будет беден», «мирская власть не от бога» и т.п.) среди простого народа вылилась в повсеместные бунты и погромы, — и Шапур незамедлительно предоставил все полномочия Картиру, называвшему манихейство «религией дэвов» <...>
Картир объединил зороастрийских священников в государственные общины — магустáны, над которыми сам был поставлен магупáтом[107] — главным жрецом; и организовал большое количество новых зороастрийских храмов и храмовых хозяйств — в самом Иране и на подвластных территориях. Вероятно, под его непосредственным руководством продолжилась «иконоборческая» реформа, начатая Арташиром I ещё до возвышения Картира. Статуи и другие изображения богов были отвергнуты как предметы культа, объявлены «вместилищем дэвов» и в храмах заменены алтарными огнями (илл. 8) — этим восстанавливалась традиция, освящённая ореолом древности и связывавшаяся с легендарными уже Ахеменидами, а кроме того — зороастрийская обрядность «очищалась» от греческих наслоений и влияний, особенно проявлявшихся в иконографии <...>
Вероятно, уже в эти годы Картир начал преследовать манихеев. Но сам «пророк новой веры» тогда не подвергся гонениям: Шапур, видимо, по-человечески сочувствовал Мани и защищал его от воинствующих ортодоксов.
В царствование Хорми́зда I (ок. 272 — 274 гг.) Картир был возведён в сан верховного жреца — «магупата Ормазда» и сделался главным религиозным властителем в стране после шаханшаха (сохранявшего за собой титул верховного служителя Ормазда). При следующем Сасаниде, Варахрáне I (274—276 гг.), он, кроме того, стал «владыкой» родового святилища династии — храма Анахид (Анахиты) в Истахре (где до и после Картира жрецами были только сами цари), и, полностью уже сосредоточив в своих руках религиозную власть, начал гонения на другие религии».
При Бахраме I Мани благодаря интригам Картира был казнен, а манихеи осуждены, и при этом царе и его наследниках, сыне и внуке — Бахраме II и Бахраме III — Картир попытался трансформировать сасанидский Иран в сторону зороастрийской теократии, где особое значение предавалось фигуре самого Картира как ревнителя истинной веры; прослеживалась и определённая тенденция к умалению царской власти в пользу жречества, особенно в вопросе о хварне (фарре), царском гении, которым будто бы обладали иранские цари:
«При его содействии после смерти Варахрана I к власти незаконно пришёл Варахран II (276—293 гг.), внук Шапура I, — вместо сына Шапура I Нарсе. Картир в его правление становися вазýргом (второй по значимости титул после членов царской семьи), единственным «толкователем воли Ормазда» и «хранителем души» (духовником) Варахрана II — то есть, в сущности, регентом и единоличным властителем государства, полностью уже теократического.
Ко времени царствования Варахрана II относятся все четыре известные надписи Картира, превозносящие его заслуги в деле укрепления «истинной веры» (прилож. 6-А, -Б) (уже сам факт, что кто-то, кроме шаханшаха, имел право высекать подобные надписи, свидетельствует о выдающемся положении Картира). Была разработана доктрина «идеального царя», согласно которой главная добродетель правителя — религиозность и послушание духовнику («как Виштаспа внимал Заратуштре»). На рельефах Варахрана II Картир изображается рядом с ним. Он «присутствует почти на всех рельефах. Среди иных вельмож двора его отличает место, которое он занимает, — ближайшее к царю, особый знак „нешáн“ на тиаре и, наконец, черты лица. Это в особенности интересно. Портрет Картира (илл. II) уникален во всём сасанидском искусстве. Он изображён безбородым (а определённой формы борода являлась обязательным атрибутом официального портрета жреца и вельможи), чертам лица придана некоторая индивидуальность — это изборождённое морщинами, волевое, суровое лицо старца. Чувствуется желание подчеркнуть необычность этого человека, пророка, общавшегося с божеством (прилож. 6-Б), настойчивое стремление выделить его образ среди других».
В чём заключалась суть картировского «единственно истинного» толка зороастризма и как кодифицировалась в этот период «Авеста», сказать трудно: тексты сильно разрушены и интерпретации почти не поддаются. Анализ же памятников искусства выявляет лишь общую направленность изменений в зороастрийской догматике. При первых Сасанидах — до Варахрана II Ормазд, Анахид и Михр изображались «по образу и подобию» царя и царицы (илл. 10); придворное искусство почти исчерпывалось жанром такого «обожествлённого портрета». Со времени же Варахрана II — Картира во множестве появляются изображения птиц и зверей — инкарнации зороастрийских божеств, упоминаемые в авестийских гимнах (яштах): Варахрáна (Вертрагны) — бык, вепрь (илл. 15Б), верблюд и др.; подателя дождей Ти́штара (Тиштрии) — бык, конь; Михра (Митры) — белый конь; и др. По-видимому, соответствующие яшты были включены в состав «Авесты» и может быть даже канонизированы. Зато символы Анахид и Фарра (авест. Xвáрна — царская харизма; абстрактное сияющее начало, сопутствующее богоизбранным и дарующее величие и власть), популярные при последующих царях, напрочь отсутствуют при Варахране II — Картире».
Но в итоге теократический эксперимент Картира потерпел поражение:
«После смерти Варахрана II (293 г.) Картир возвёл на престол его сына, Варахрана III, совсем ещё ребёнка. Но в том же году Нарсе — 17 лет назад законный престолонаследник, которого тогда грубо оттолкнули в сторону, — дождался наконец своего часа: совершил переворот. В его коронационной надписи Картир упомянут в последний раз, всё ещё как «магупат Ормазда», а затем следы первосвященника теряются <...>
Со времени правления Нарсе (293—302 гг.) шаханшахи снова сосредоточивают в [61] своих руках светскую и религиозную власть и опять становятся жрецами родового святилища династии — храма Анахид в Истахре, где некогда короновался Арташир I».
Один из преемников Нарсе, Шапур II, сначала попытался и вовсе упразднить пост зороастрийского первосвященника, а потом через «своего» первосвященника приступил к усилению сакрализации царской власти через зороастрийские религиозные категории:
«В царствование Шапура II (309—379 гг.) вместо единого для всей империи магупата было назначено несколько, по областям, — дабы впредь никто из первосвященников не смог, подобно Картиру, подчинить себе зороастрийскую церковь и вместе с ней государственную администрацию. Однако очень скоро должность «мобéда мобедов» была восстановлена. Уже при Шапуре II им стал Атурпáт Махраспандáн, осуществившим вторую (или — если Тансар не вымышлен на замену Картиру — третью) кодификацию и канонизацию «Авесты» <...>
Кроме того, реформа Атурпата возрождала культ царского Фарра — «Хварны Кавиев». По приказу Шапура II была составлена (вымышленная) генеалогия Сасанидов, возводящая их род к полулегендарной царской династии Кавиев — к покровителю Заратуштры Кави Виштаспе. Эта генеалогическая хроника называлась «Раст Сухан» («Правдивое слово»). В ней, в частности, рассказывалось, как Фарр Кейев (Кавиев) в облике горного барана (инкарнация Фарра в среднеперсидской традиции — илл. 15-А) сопутствовал родоначальнику династии Сасану, озаряя его блеском и величием и даруя победу.[ В официальную царскую титулатуру (см. примеч. 103 на с. 56) был добавлен эпитет «Кей» (то есть потомок Кавиев)».
После Картира цари сасанидского Ирана, начиная с Нарсе, стали проводить несколько более веротерпимую политику — см. работу С. Б. Дашкова «Цари царей. Сасаниды»:
«В день своей официальной коронации Нарсе открыто послал магам вызов, приняв главу манихеев, Инная! Естественно, о направляемых государством гонениях на манихеев (и других незороастрийцев), чем так гордился Картир, не было уже и речи».
Позднее, при царе Шапуре II, имели место гонения на христиан, но они были мотивированы не столько религиозно, сколько политически — христианство стало религией Римской империи, традиционного врага Ирана (будь то Парфянское царство или держава Сасанидов), а также стремлением царя обогатиться за счет христианской общины:
«Он оказался первым шахом, который воздвиг серьезные гонения на христиан. Около 340 г. Шапур II, которому на его военные кампании срочно требовались деньги, обратился к епископу Ктесифона Симеону бар-Саббс (главе христиан Ирана) с требованием, чтобы все христиане уплатили двойной налог. «Сказал ему шах: «Войны многочисленны, тяготы обременительны, а вы пребываете в мире и находитесь в вашей вере в противоречии со мной. Подчинись моему приказу ты и твой народ (христиане. — С.Д.), возьми и дай со своего народа двойную подушную подать, освободись и иди в твой дом с миром» [Пигулевская, 1956, с. 2491. Симеон должен был либо собрать подать, либо дать долговую расписку на ожидавшуюся с христиан сумму налога, но он отказался, сказав, что это непосильно: «нет у нас (христиан. — С. Д.) золота и серебра, чтобы дать вам». Трижды, как сообщают источники, шаханшах посылал в Ктесифон свой приказ (двор Шапура II пребывал в загородной резиденции), и трижды Симеон отказывался. В конце концов Шанур приказал разрушить церкви столицы (чем занялись «маги и иудеи») и арестовать епископа: «Симеона же, главу колдунов, приведите ко мне, потому что он отвергает мое царство и избрал кесарево, потому что он почитает его бога, а моего бога презирает» |Пигулевская, 1956, с. 247]. Несмотря на ранее благожелательное отношение к Симеону, шах не простил ему ослушания. А поскольку епископ и далее не покорился, то был казнен. С этого момента христианские летописи отсчитывают сорок лет преследований».
Но в итоге Шапур свернул эту политику и вернулся к относительной веротерпимости:
«Гонения на инаковерующих, по-видимому, вызвали столь сильное противодействие, что в конце концов шах был вынужден снова вернуться к политике веротерпимости, традиционной для Прана. Он позволил, чтобы «и зиндики (манихеи. — С.Д.), и евреи, и христиане отправляли свои культы» — как писал в V в., когда времена Шапура II стали далеким прошлым, армянский историк Егишэ [Егишэ, гл. III]».
Другой сасанидский шах, Йездигерд I, правивший в начале V века, в своем противостоянии со знатью и жрецами и вовсе старался опереться на незороастрийцев, таких как христиане, а женат он был на Шушандухт, дочери экзиларха (главы автономии) иранских иудеев:
«В среде зороастрийцев шах Йездигерд I получил прозвище «Грешник». Главной причиной такого отношения стала внутренняя политика шаханшаха, покровительствовавшего христианам. Средневековые арабо-персидские историки, идя в русле зороастрийской традиции, ругают Исздигерда I, обвиняя его в жестокости, мстительности, недоверчивости. Так, ат-Табари сообщает, что если при шахе кто-нибудь начинал хвалить другого, Йездигерд говорил сразу: «Сколько обещал тебе тот, о ком ты передо мной ходатайствуешь, или сколько ты уже получил?» Естественно, источники христианские Иездигерда хвалят: «Любил он римлян, и дорожил их дружбой, да едва не сделался христианином, когда Маруфа (месопотамский епископ. — СД.), вместе с персидским епископом Авдой... попостившись и помолившись, избавили царского сына от мучившего его демона. Но Исдигерд скончался прежде, чем успел сделаться совершенным христианином» |Сократ, VII, 8]».
Напротив, сын и внук Йездигерда I, Бахрам V Гур и Йездигерд II, зависевшие от аристократии, проводили политику гонений на христиан и иных иноверцев — в то время как более поздние цари Ирана, особенно те, что старались укрепить царскую власть, отличались политическим прагматизмом и не преследовали иноверцев, по крайней мере, без необходимости. Вот что, например, известно о правившем в 461-484 годах царе Перозе и о его преемнике Балаше (сыновьях Йездигерда II), правившем в 484-488 годах и свернувшем прежнюю иранскую политику силового насаждения зороастризма в христианской Армении:
«Что касается преследований христиан, то сведения здесь противоречивы. Армянский епископ Себеос, например, писал: «В правление персидского царя Пероза прекратились всякое благоустройство, порядок и (терпимость) к христианскому учению, и такие притеснения, опасности, гонения и ненависть постигли вельмож наших, что они (решились) сбросить с себя иго рабства» [Себеос, отд. III, гл. 1]. Однако Евагрий и Прокопий считали, что, в отличие от отца и деда, Пероз христиан не притеснял, скорее даже наоборот, оказывал доверие. Так, шах поручил епископу Нисибина Бар Сауме надзор за пограничными войсками и участие в комиссии по демаркации ирано-византийской границы. Навряд ли такое было бы возможным, если бы шах испытывал ко всем христианам чувство вражды <...>
Новому шаху удалось прекратить волнения в Закавказье, длившиеся последние несколько лет правления Пероза. В 484 г. в селении Пварсак был подписан договор между армянскими нахарарами и представителями центральной власти. Согласно этому договору армяне могли свободно исповедовать христианство, а шах запретил насильно обращать армян в зороастризм. Было решено уничтожить в Армении действующие храмы огня и впредь не возводить новые; правителем Армении объявлялся непосредственно иранский шах, а не его наместники; армянская знать восстанавливала свои наследственные феодальные права и получала высшие должности в стране в качестве вассалов персидских царей. Спустя год Валкаш утвердил Вахана Мамиконяна танутэром и марзбаном Армении».
Позднее это сыграло роль в поддержке жречеством свержения Балаша:
«Кроме того, Валкаш, очевидно, имел трения со жрецами. Так или иначе, недовольство знати и мобедов росло и в конечном итоге привело к свержению царя. «Валкаш, так как у него не было золота, чтобы содержать свои войска, был ничтожен в их глазах. Маги также его ненавидели за то, что он пренебрегал их законами и желал построить бани в городах для омовений... Когда они увидели, что он не уважаем войском, они схватили его, выкололи ему глаза и поставили вместо него Кавада» (Исшу Стилит [Пигулевская, 2000, с. 576]».
Наследник Балаша и сын Пероза, Кавад I, и вовсе пошел на грандиозный религиозно-социальный эксперимент, одно время пытаясь заместить ортодоксальный зороастризм его интерпретацией в духе радикального эгалитаризма, известной как маздакизм. Хотя маздакитский эксперимент закончился неудачей, его пример, как и пример «Отступника» Йездигерда I, показывает, на сколь радикальные политические решения в ходе конфронтации с зороастрийским жречеством и знатью порой были готовы сасанидские цари Ирана.
Преемники Кавада в VI веке не пытались порвать с зороастрийской ортодоксией, но, вместе с тем, в целом отличались терпимостью по отношению к христианам. Вот, например, что известно о сасанидском царе Хосрове I Ануширване, сыне Кавада и одном из величайших и наиболее прославленных среди древних иранских царей, который рассматривался как эталон правосудия и справедливости даже после завоевания Ирана арабами и исламизации:
«Обращает на себя внимание и отсутствие преследований христиан — несмотря на тяжелые войны с Византией и восстание Анушзада (см. ниже). О благожелательном отношении шаха к христианам сообщают даже историки, в целом враждебные ему: «Нет ничего неподобающего в том, чтобы сообщить о жизни и смерти Хосрова, царя персов, хотя он маг и враг [нам|. Как свидетельствуют его дела, он был осторожным и мудрым и усердно в течение всей своей жизни изучал философию. Как говорят, у него была забота собирать книги всех религий. Он их читал и все обдумывал, чтобы знать, которые из них истинные и мудрые, и которые безрассудны, полны вздора и пустых басен. После того, как он все прочел и рассмотрел, он хвалил больше всех книги христиан и говорил: «Эти истиннее и мудрее всех религий»... Если маги и натравляли его на христиан, то он не поддавался этому так, чтобы отдать приказание о гонении против христиан» (Иоанн Эфесский, цит. по: [Пигулевская, 19G4, с. 308])».
То же самое известно и о его сыне и наследнике Ормизде IV, который прямо заявлял своему окружению, что государство столь же нуждается в христианах, сколь и в зороастрийцах:
“Подобно своему отцу Хосрову Ануширвапу, Хормизд IV стремился не нарушать сложившегося баланса отношений между христианской и зороастрийской религиями в государстве. Ат-Табари рассказывает, шах заявил однажды в ответ на претензии некоторых магов, что как его престол не устоит только на двух ножках, так и государство не может опираться исключительно на зороастрийцев. Собор несторианских епископов, открывшийся в 585 г., прославлял шаха: «Особенно же он показал обилие милосердия и множество любви к нашему народу христиан, рабов и подданных его владычества»”.
Правивший в 591-628 годах Хосров II Парвиз вёл грандиозную войну с христианской Византийской империей в 602-628 годах (истощившую обе державы и облегчившую последующие арабские завоевания), но и он делал ставку не на искоренение христианства, а на противопоставление ортодоксам-халкидонитам разнообразных «еретиков»:
«Оккупанты старались противопоставлять официальному православному вероучению несторианство или монофиситство, поощряя последние и воздвигая гонения на первое».
Наконец, о его сыне и наследнике Каваде II Широйе, пришедшем к власти после свержения Хосрова, и вовсе ходили слухи (хотя, видимо, недостоверные) как о скрытом христианине:
«Армянские историки, напротив, хвалят Широе, ибо он, во-первых, прекратил войну с византийцами, а во-вторых, издал указ об освобождении населения от дани сроком на три года. У несторианскою автора «Хроники Сеерта» сказано, что шах исповедовал христианство и даже носил на теле крест, что, конечно же, невероятно».
По иронии судьбы, последний царь-Сасанид, бежавший от завоевателей арабов в Среднюю Азию и в 652 году убитый, судя по всему, в результате интриг внутри собственного окружения, был похоронен местным несторианским епископом Илией.
Итак, несмотря на то, что зороастризм среди иранских народов активно распространился ещё при Ахеменидах, а с приходом к власти Сасанидов стал государственной религией, попытки зороастрийского жречества всецело подчинить царскую власть своим религиозным интересам потерпели неудачу. Более того, из политических соображений сасанидские цари сплошь и рядом поступались религиозными интересами зороастризма, соглашаясь на политику терпимости по отношению к иноверцам (пусть и нарушаемую периодическими вспышками религиозной неприязни), а периодически, подобно Йездигерду I или, тем более, Каваду I, идя на весьма радикальные эксперименты в религиозно-политической сфере.
Автор — Семён Фридман, «XX2 ВЕК».
Вам также может быть интересно: