Одеяло, завёрнутое в плотную упаковочную бумагу и перетянутое бечёвкой, приятно оттягивало руку. И Гелька улыбалась, представляя, как славно заснёт под ним сегодня ночью. Погода вот уже третий день ничем не радовала её. Прохладный ветер гнал по небу хмурые тяжёлые тучи, которые то и дело проливали на раскисшую землю влагу. Дорога через поле успела размокнуть, покрылась лужами, через которые порой приходилось перескакивать, а по некоторым брести вброд, радуясь надёжным резиновым сапогам.
Впереди на пригорке замаячил дом Ефимовны, выкрашенный поблекшей коричневой краской, с резной светёлкой. В этот самый момент тучи, собравшись с силами, разразились мелким частым дождём. Гелька досадливо глянула вверх: надо же, чуток под крышу не успела. А когда опускала глаза, то невольно вздрогнула и сбилась с шага. В окне светёлки за тюлевой занавеской мелькнуло лицо. Лишь на мгновение всплыло из сумрака и тут же погрузилось обратно, но этого было достаточно, чтобы испугать девушку. Было в этом бледном лице что-то нездоровое, как будто даже неживое. Словно на секунду из окна выглянул не человек, а мертвяк. «Показалось, – отмахнулась от своих впечатлений Гелька. – Наверное, Ефимовна что-то делает на чердаке, глянула в окно да отошла, я страшное мне показалось, потому что она вполоборота была». Она толкнула калитку и пошла по дорожке к дому. Остановил её шорох в палисаднике. Оглянувшись на шум, она встретилась глазами с мрачным взглядом хозяйки и остолбенела. А кто ж тогда из окна светёлки-то смотрел?
– Хотела что ль чего? – безо всяких предисловий поинтересовалась Ефимовна.
Гелька покачала головой и тут же невпопад сказала:
– Добрый вечер! Одеяло вот себе купила.
– Угу, – кивнула хозяйка и снова вернулась в работе в палисаднике.
Мелкий часто сеющий дождь её совершенно не смущал.
Гелька поднялась на крыльцо, скинула сапоги, чтобы не тянуть грязь в дом, и уже тогда переступила порог. Застыла у двери, прислушиваясь. Если хозяйка в палисаднике, то кто же в окно глядел? Или ей показалось? Может, просто отсвет на стекле? Где-то в доме скрипнула половица, так сразу и не поймёшь, где именно. Гелька прошла к двери на терраску, положила свёрток с одеялом у дверей и прошла на кухню, к лестнице, ведущей на чердак. Остановилась возле неё, положила руку на ступеньку и прислушалась, запрокинув лицо вверх. Она вдруг подумала о девочке, чьи фотографии висели на стене в хозяйкиной комнате. А вдруг она держит свою дочь там, на чердаке? Может, она нездорова? В голове тут же нарисовался образ безумной жены мистера Рочестера из романа «Джейн Эйр», которым она зачитывалась в старших классах школы. Сердце затрепетало в волнении. А что, если быстренько, пока хозяйка занята, подняться по лестнице и глянуть хотя бы одним глазком? Гелька облизнула пересохшие губы и начала осторожно подниматься вверх. Приподняла дощатую тяжёлую дверцу, закрывающую проход на чердак, и заглянула осторожно. Увидела небольшое светлое помещение, оборудованное под комнату: кровать возле стены, накрытая лоскутным покрывалом, столик напротив и два стула, большой сундук, стоящий под окном. На полу в центре круглого вязанного из матерчатых полосок половичка сидела большая кукла в нарядном платье, раскинув ноги в белых пластмассовых тапочках и разведя в стороны руки, будто обрадовалась появлению гостьи и теперь хотела её обнять. Под потолком были развешаны большие пучки сухих трав, источавшие пряные ароматы, защекотавшие в носу. Гелька поморщилась, и почти сразу же услышала приближающиеся к дому шаги. Хозяйка возвращалась домой. Девушка тут же нырнула назад, хлопнув крышкой, торопливо скатилась по ступеням вниз и зайцем рванула на терраску. Как раз вовремя: стоило ей юркнуть в свою комнатку, как входная дверь открылась, и Ефимовна вошла в дом, бормоча что-то себе под нос. Гелька прислонилась спиной к двери и закусила губу, стараясь не захихикать, как нашкодившая девчушка.
Перед глазами всё ещё стояло убранство светёлки в мельчайших подробностях. Кровать была заправлена, в чём не было вроде бы никакой необходимости. Если в комнате никто не живёт, зачем там застелена постель? Не для кошки же. А на столе стопочкой была составлена посуда: тарелка, чашка с блюдцем и ложка с вилкой. Опять же, кошку что ли кормить? И кукла эта… «Может, она куклу дочкой называет? – внезапно осенило Гельку. – Вечерами кормит, спать укладывает. Может, про это говорила та тётка, которая меня хозяйкиными странностями стращала? Надо бы при встрече у неё подробнее разузнать».
*
Под новым одеялом Гелька уснула быстро и безмятежно, как согревшийся у печи кот. Дождь выводил неторопливую мелодию каплями по жестяному отливу. Убаюкивал. Ей приснилась большая кукла на чердаке – длинные светлые косы с синими бантами, ситцевое голубое платье с белым воротничком. Она сидела за накрытым скатертью столом и орудовала ложкой. Потом увидела Гельку, проворно соскочила со стула и пошла к ней кукольной переваливающейся походкой, выставив вперёд руки и на ходу подвывая что-то невнятное. И Геле вдруг сделалось так страшно, что она начала кричать и пятиться, пока не почувствовала, что проваливается и падает.
Проснувшись, она какое-то время просто лежала, распахнув глаза и глядя в густую темноту ненастной ночи. Дождь по-прежнему выбивал дробь за окном, но уже более частую и как будто немного сердитую. Гелька слушала торопливый стук своего сердца и никак не могла унять всколыхнувшуюся в душе тревогу. Будто что-то зловещее сгустилось в комнате, давило на грудь, не давало пошевелиться. Казалось, кто-то ещё находится вместе с ней в комнате, укрытый непроницаемой темнотой. Гелька затаила дыхание, полностью обратившись в слух и желая только одного: чтобы чувства сейчас обманывали её. Чтобы они были только следствием приснившегося ей кошмара и ничем иным. Ей было неприятно зябко под одеялом, кожа покрылась мурашками. Надо всего лишь приподняться с кровати и оглядеть комнату, чтобы убедиться: никого постороннего тут нет. А ещё лучше – встать, дойти до стены с выключателем и зажечь свет. И уже тогда окончательно убедиться, что в комнате она одна. Но Гелька никак не могла собраться с силами и даже приподняться. Словно страх парализовал её, необъяснимый и совершенно беспричинный. Она облизнула пересохшие губы и спросила хриплым шёпотом:
– Кто здесь?
Никто не ответил ей, лишь спустя какое-то время в ночной тишине раздался голос Ефимовны:
– Доченька, миленькая моя, ты где спряталась? Иди кушать-то, моя хорошая. Иди скорей.
И Гелькиному растревоженному воображению вдруг почудилось, как что-то осторожно зашуршало в углу её комнаты у двери, что-то тихо скрипнуло, лёгкий сквозняк осторожно лизнул её лицо и пропал. Осталось лишь тихое бормотание хозяйки неподалёку, уговаривающей кого-то невидимого:
– Иди-ка, не прячься. На-ка вот, кушай.
Испуганной Гельке виделись пугающие образы: жуткая ожившая кукла, расхаживающая по дому в полночный час и её хозяйка, радостно потчующая её из фарфоровых тарелок. Она ещё долго не могла сомкнуть глаз, лежала, ежась под новым одеялом и слушая барабанную дробь дождя.
*
Словоохотливую тётку она заприметила ещё в автобусе, когда возвращалась с работы. Та, охая и стеная, забралась в салон у местной птицефабрики. Через пару остановок им суждено было выйти, и Гелька ждала этого момента с особым нетерпением. После того, как она утром обнаружила приоткрытой дверь в свою комнату, которую на ночь плотно закрывала, у неё появилось неодолимое желание прояснить хоть что-то. И по началу она сунулась было к хозяйке – узнать, кто входил ночью к ней в комнату. Но натолкнулась на хмурый непроницаемый взгляд.
– Никто не заходил, – ответила Ефимовна. – Поди, дверь неплотно прикрыла, её сквозняком и открыло.
Возможно, в другое время Гелька бы и отмахнулась от всех странностей, как от надуманных: дверь могло и правда приоткрыть сквозняком, остальное – показалось, навеянное приснившимся сном. Но затихнувшая немного тревога продолжала стискивать её душу, несильно, как бы игриво, как кошка придушивает мышь, чтобы ещё живую отнести котятам. И эта тревога не давала ей теперь покоя. Понятно, что Ефимовна душу перед ней распахивать не собирается, но есть человек, который охотно просветит её, что здесь творится. Раз уж она сказала когда-то «А», то пусть до «Я» и рассказывает.
Тётка оказалась весьма резвой, и Гельке удалось догнать её уже на дороге в начале поля. Она поздоровалась ей в спину, заставив подскочить на месте и опасливо оглянуться.
– Фу ты, чертяка, напугала как! – всплеснула руками тётка. – С города что ли едешь?
– С работы, – кивнула Гелька и напомнила о себе. – Я Гелька, у Ефимовны живу.
– Да помню. Хорошо живётся-то?
– Да вроде не жалуюсь. А что вы в прошлый раз говорили про странности у хозяйки? – Гелька попёрла напролом.
Тётка вдруг замедлила шаг и пристально уставилась на попутчицу.
– Заметила что-то, а? – спросила она.
– Да ну… не то, чтобы… – замялась Гелька, смущённая жадным любопытством, вспыхнувшим в глазах собеседницы.
– Да заметила, заметила, – без тени сомнения сказала та. – Чего, рассказывай-ка давай!
И Гелька вкратце изложила то, что ей показалось странным. Тётка выслушала её с сосредоточенным прищуром, хмыкнула и покачала головой.
– Так и знала! Подкосила всё же дочкина смерть нашу Ефимовну, – произнесла она. – Как схоронила её десять лет назад, так сама на себя не похожа стала. Сначала чуть не каждый день на кладбище ходила, оплакивала. А потом как-то разом перестала, года не прошло. Говорит, нет там моей Дашеньки. Мол, во сне её вижу, что живая она ко мне скоро придёт. Мы её образумить пытались. Нельзя так-то: сначала по покойнику убиваться, забыв обо всём, а потом ждать обратно. Не возвращаются оттуда, а вот лукавый – тот наши помыслы слышит и в любом обличии может прокрасться. Так она и слушать не захотела никого. Со всеми переругалась, перессорилась. На двор никого близко не пускала, будто мы ей враги. Год назад только угол начала сдавать. Видать, деньги на что-то понадобились. Только долго у неё никто не задерживался. Одна пожила – съехала. Вторая поселилась – тоже быстро уехала. Оно и понятно, коли она так чудит-то. Куклу, значит, нянчит. Свёл её с разума лукавый. Как бы руки на себя не наложила.
Тётка поджала губы и сокрушённо покачала головой. Гелька шла молча, переваривая новые сведения. Теперь странности хозяйки предстали перед ней в новом свете. Вроде всё объяснилось грустно и банально, но что-то никак не давало ей покоя. Почему, например, так быстро съезжали предыдущие жильцы? Только лишь из-за того, что узнавали о странностях хозяйки и постигшей её трагедии? Или было что-то ещё, что по-настоящему их напугало. Что-то более безумное, чем невинное кормление куклы наверху. Кроме того, Гелька крутила в голове свои собственные впечатления предыдущих ночей, когда беспричинный, казалось бы, страх наваливался на неё и душил. Об этих своих то ли грёзах, то ли снах Гелька своей попутчице рассказать постеснялась.
– А почему другие от Ефимовны съезжали? – поинтересовалась Гелька.
– Да пёс его знает, – пожала плечами тётка. – Они ж нам не докладывались. Только смотришь, сначала кто-то у неё живёт, по двору ходит, в калитку заходит-выходит. А потом чуть – и нет никого. Уехали. Видать смекнули, что с головой чего не так, и жить не захотели.
Гелька с сомнением повела плечом, не шибко уверенная в том, что предыдущих жильцов могла напугать возня хозяйки с куклой. Тем более, сама Гелька узнала об этом исключительно по своей инициативе, проявив любопытство. Будь она менее любопытной, до сих пор бы считала, что дочкой хозяйка зовёт свою кошку. Впереди замаячила крыша дома Тамары Ефимовны, и Гелькина попутчица ускорила шаг, словно желала побыстрее проскочить это место.
– Побегу я уже, – сказала она Гельке. – Ты вон почти пришла, а мне на другой конец ещё топать. Ты, ежели чего, заходи ко мне-то. Наталья Петровна я. Дом зелёный у меня с шиферной крышей. Спросишь, где Петровна, тебе каждый скажет.
И Петровна припустила по улице, словно за ней гнались черти. Гелька проводила её изумлённым взглядом, потом подняла голову и посмотрела на окно светёлки, в котором ей недавно показался чей-то бледный лик. В пыльном стекле отражалось ясное голубое небо, и даже если кто-то тайно подсматривал в окно, понять это было невозможно.