– Ты что ли у Ефимовны угол-то снимаешь? – зычный голос, раздавшийся рядом, заставил Гельку подпрыгнуть от неожиданности.
Её нагоняла тётка средних лет в сером плаще и цветастом платке на голове. Лицо показалось девушке смутно знакомым, как если бы она уже где-то видела её мельком. Кругленькое, обветренное, как у любой сельской жительницы, с сетью морщинок вокруг серых пронырливых глаз, но ещё не старое.
– Ну, я, – призналась Гелька, недоумевая про себя, откуда тут, в чистом поле, взялась собеседница, если от автобусной остановки по дороге она шла вроде в гордом одиночестве.
Тётка наконец поравнялась с ней, слегка запыхавшись как от бега или очень быстрой ходьбы (правда что ли меня догоняла, подумалось Гельке), искоса глянула на неё, будто прицениваясь, и поинтересовалась:
– Ну, и как тебе у неё живётся?
В голосе улавливались лёгкие нотки ехидцы, и Гелька почуяла какой-то подвох.
– Нормально, а что? – девушка настороженно уставилась на попутчицу.
– Да с причудами она у нас, – хохотнула женщина. – Я бы побоялась у такой угол снимать. Мало ли чего ей в голову-то клюнет.
Гелька не нашлась, что ответить на такое, а потому просто неопределённо повела плечом. Решение съехать с фабричного общежития пришло как-то спонтанно. Сначала, конечно, были долгие непонятки с соседками по комнате, их каверзы и козни. А потом она получила небольшой почтовый перевод от родителей «на обустройство» и решила: а чем чёрт не шутит? Лучше уж на работу ездить на автобусе откуда-нибудь из Кукуева, чем каждый день выдерживать необъявленную войну. Конечно, денег будет меньше оставаться, но и воровать из тумбочки уже будет некому.
Место своего нового обитания Гелька тоже выбрала случайно. Села как-то в выходной день на автобус, выехала за пределы города и вышла рядом с первой же деревенькой, приютившейся за полем на пригорке. Далековато, конечно, и не очень сподручно, особенно, когда осенняя распутица грянет или зима придёт, но зато угол ей нашёлся в первом же доме. И хозяйка много не запросила за комнатушку на терраске. А вот каких-то странностей или причуд за ней Гелька не замечала. Оказалась она женщиной немногословной и ненавязчивой. Лишних вопросов не задавала, нос в чужие дела совать не пыталась. Показала комнату, цену назвала, предупредила, что зимой прохладно тут и надо бы теплее одеваться и одеяло ватное прикупить, если надолго тут собирается задержаться. На том и порешили.
И сейчас, шагая по дороге через поле рука об руку со своей спутницей, Гелька всё в памяти перебирала те дни, что провела в хозяйском доме, и всё равно никак не могла найти хоть что-то в поведении хозяйки, что было бы странным. Да, неулыбчивая и неразговорчивая, так и Гелька особо к душевным разговорам была не расположена.
Девушка кинула косой взгляд на шагающую рядом тётку, но та, сказав «А», говорить «Б» совсем не спешила. Топала параллельным курсом, поджав тонкие губы.
– И чем она странная-то? – не выдержала Гелька.
– С соседями годами не знается, на двор к ней не зайди, а проходимцев – за милую душу к себе пускает, – буркнула тётка, и Геля возмущённо притормозила: это кто проходимец-то, это она что ли проходимец?!
Тётка оглянулась и ехидно прибавила:
– Да только не больно-то они у неё в дому задерживаются. Месяц-другой поживут и съедут. Потому как со странностями большими она.
И потопала дальше, не обращая внимания на застывшую в изумлении посреди дороги девушку.
*
Отчего-то Гельку этот разговор зацепил, и она невольно задумывалась, почему незнакомая тётка решила вдруг рассказать ей о странностях хозяйки, да так ничего толком и не рассказала.
– Детынька, ты где? – послышался в темноте голос Тамары Ефимовны.
Скрипнули половицы над головой Гельки, лежащей в кровати на закрытой терраске. «Вот, кстати, разве что это можно странностью назвать», – подумала вдруг Гелька, хотя ещё пару дней назад она так и вовсе не считала.
– На-ка вот, кушать тебе принесла, – продолжала увещевать кого-то хозяйка.
И Гелька, с первого дня слушавшая, как Ефимовна потчует кого-то на чердаке, внезапно впервые взглянула на это под другим углом. А не странно ли: ходить по ночам на чердак, чтобы покормить какую-то животинку. Кошку, скорее всего, кого ж ещё. А с другой стороны, может, кошка эта диковата и при постороннем в дом не идёт, а на чердаке – пожалуйста. Живёт себе, мышей ловит, птиц гоняет, а ночами, как всё стихнет – на чердак, за угощением от хозяйки.
– Кушай, кушай, доченька, кушай досыта, хорошая моя, – продолжала уговаривать невидимую зверушку хозяйка.
«А разве не странно животное дочкой называть? – задалась вопросом Гелька. – Ну, вот хотя бабушка моя козу матушкой называла. Тоже говорила ей: кушай, матушка, кушай, родимая. Потому что коза молоко давала, с которого все кормились. А тут, может, кошка – вместо ребёнка ей. Ефимовна-то вроде одинокая, ни мужа, ни детей. Вот и привязалась к кошке. Всякое бывает!»
Снова скрипнула над головой половица, потом застонали под весом хозяйки ступени лестницы, ведущей вниз с чердака. Вот она прошаркала тапочками к себе в комнату, повозилась там, готовясь ко сну, и всё смолкло. Гелька поплотнее закуталась в тонкое байковое одеяло и прикрыла глаза, размышляя, отчего какая-то тётка оклеветала свою соседку. Может, личные обиды на ней вымещает, распугивая жильцов? А может, просто дурнота характера так себя проявляет?
Гелька вздохнула, погружаясь в приятную дремоту после трудового дня. Её тут же окутала плотная темнота, из которой постепенно сплелись размытые образы. Она увидела Ефимовну, почему-то склонившуюся над ней с керосиновой лампой в руке. Огонёк на фитиле зябко дрожал, будто страшился чего-то, отбрасывал тени на лицо женщины. Ефимовна долго разглядывала её молча, с пристальным вниманием. Потом произнесла будто бы ни к кому не обращаясь:
– Ну вот, доченька, справим тебе скоро новую одежонку-то.
Она подняла лампу чуть выше, и круг золотистого призрачного света вычленил из темноты какую-то неясную тень. Мечущиеся отблески дробили её, мешая оформиться во что-то определённое. Из мрака выступала то округлая белёсая голова с кругами тьмы вместо глаз, то тонкая рука с длинными некрасивыми пальцами, придерживающими складки то ли просторной одежды, то ли какую-то накидку. Повеяло чем-то затхлым, неприятным. Огонёк в лампе дрогнул, выхватил на мгновение жуткое лицо и, словно сам испугавшись, съёжился на фитильке. Гелька попыталась закричать, но вместо этого сипло захрипела и… проснулась.
В комнате царила ночь, слегка разбавленная светом растущей луны, заглядывающей в окно между занавесок. Сердце у Гельки в груди гулко билось, качая по венам пропитанную страхом кровь. Шумело в ушах и в горле пересохло. Девушка приподнялась на кровати и опасливо огляделась по сторонам, словно ожидала увидеть приснившееся ей чудовище, слегка обозначенное тусклым светом лампы. Предметы в комнате выглядели безопасно и вполне узнаваемо. Вон шифонер в углу у двери, выкрашенный белой краской, а вон старенькая этажерка у кровати и стул рядом. В доме по-прежнему тихо, только слышно, как тикает старый маленький будильник на этажерке, по звонку которого она встаёт на работу. Да ещё, пожалуй, гулкий стук собственного сердца, которое никак не хочет успокаиваться. Нет никаких чудовищ. Всё это сон, навеянный дурацкими мыслями.
Выбравшись из-под тонкого одеяла, Гелька наощупь отыскала у кровати войлочные тапочки и отправилась на кухню. Щёлкнула выключателем, подошла к столу и плеснула из чайника воды в фарфоровую чашку. Жадно припала к краю, роняя капли мимо. Заглядывающая в окно ночь перемигивалась звёздами на синем покрывале неба. Сквозняк неприятным холодком прошёлся по ногам: лизнул щиколотки, поднялся выше, мурашками пробежался по спине до затылка. Гелька поёжилась: скорей обратно, в кровать! Поймала своё отражение на тёмном стекле и вздрогнула. Зубы звякнули о край чашки, остатки воды плеснулись на подбородок, струйкой стекли на грудь. Позади неё, чуть в отдалении отражалась сутулая фигура, замотанная в какое-то грязное тряпьё. Длинные волосы грязными прядями падали на мертвенно-серое лицо. Гелька тихо охнула и резко оглянулась через плечо. И шумно, с облегчением выдохнула:
– Фу, вот дурочка…
На стене в углу висел старый светло-серый плащ, поверх него был накинут тёмный платок. Гелька усмехнулась собственной впечатлительности, пообещала больше о глупостях не размышлять на сон грядущий, погасила в кухне свет и пошла досматривать сны.
*
Жизнь потекла своим чередом, отодвинув на зады памяти и тётку-сплетницу с её байками, и дурные мысли и сны Гельки. Она вставала на работу по будильнику, завтракала и торопливо бежала по дорожке через поле к автобусной остановке. Вечерами Ефимовна по-прежнему ходила на чердак кормить свою диковатую питомицу и других странностей не проявляла.
Несколько раз Гельке удавалось увидеть в приоткрытую дверь часть комнаты хозяйки: развешанные на стене фотографии в рамочке, на которых была девочка, где маленькая, а где – повзрослевшая. Симпатичная, светловолосая и улыбчивая. Неуловимо похожая на саму Ефимовну, из чего Гелька сделала вывод, что хозяйка-то не совсем чтобы одинокая, просто, видимо, дочка выросла и упорхнула во взрослую жизнь, вот, как и она сама укатила из родительского дома по распределению за сотни километров.
Разок ей удалось ухватить взглядом аккуратно заправленную тахту, на которой были рассажены игрушки: плюшевый медведь, кукла и заяц. Было что-то трогательное и даже печальное во всём этом. Вспоминался собственный дом в небольшом посёлке. Опустевшая кровать и игрушки, которые она сама, за ненадобностью, отнесла соседской девочке: пусть играет, не жалко. И даже жалела порой: надо было всё же одну небольшую игрушку оставить на память о родном доме. Взяла бы с собой как талисман на удачу.
– Доченька, где ты? – неслось уже привычное с чердака. – Иди-ка, я тебе покушать принесла.
Ночь была ненастная, ветренная, и в терраске впервые за всё время было прохладно. Гелька лежала, плотно закутавшись в одеяло, и размышляла о том, что стоит, наверное, ужаться в своих расходах и прикупить в городе ватное, чтобы не мерзнуть ночами. Лето скоро подойдёт к концу, и, если уж в прохладную летнюю погоду не слишком комфортно, что же здесь будет, когда похолодает по-настоящему? Она усмехнулась, найдя вдруг вполне логичное объяснение тому, что предыдущие жильцы надолго не задерживались. Видимо, холодно им было. Как знать, может и ей придётся к зиме искать более уютное жилище. Или возвращаться в общагу и надеяться, что нравы её соседок изменились к лучшему. Под дверью вздохнул сквозняк, словно подтвердил Гелькины думки.
Так, размышляя о планах на ближайшее будущее, она начала было медленно соскальзывать в тёмные пучины сна, но тут же вздрогнула, нехотя выныривая обратно в ненастную ночь. Открыла глаза и прислушалась, пытаясь сообразить, что же разбудило её. За окнами, как и прежде, тихо шелестел дождь, порывы ветра порой швыряли горсти воды в окно. Тихо поскрипывали половицы: хозяйка снова навещала свою питомицу.
Привычные уже звуки, но Гелька отчего-то никак не могла сомкнуть глаз, всё тревожно вслушивалась в ночь, пытаясь найти объяснение своему внезапному пробуждению. Снова скрипнула половица, громче и ближе, и тогда она вдруг поняла, что так встревожило её. Этот скрип доносился не с чердака, а прямо из-за двери, ведущей на терраску. Гелька приподнялась на кровати и уставилась на дверь, точно хотела увидеть того, кто стоит за ней. Половица скрипнула снова, и сомнений не осталось: кто-то действительно стоял за дверью. Почти вплотную. Стало не по себе. Неприятный нервный холодок вместе со сквозняком проник в комнату, скользнул под одеяло, заставив содрогнуться. Девушка громко кашлянула, дав понять хозяйке, что не спит, и гадая, зачем та в полночный час топчется у терраски. Не самое удачное время для каких-либо разговоров. Никакой реакции не последовало, и Гелька решила начать разговор сама:
– Тамара Ефимовна? Вы что-то хотели?
Вместо ответа – скрип половиц да стенание ветра, просачивающегося под дверь в комнату. А следом – царапанье по дверному косяку. «Кошка, – успокоила себя Гелька, чувствуя, как сердце пугливо сбивается с ритма. – Видимо, осмелела настолько, что решила проверить, кто поселился в её доме. Может, даже покажется как-нибудь». Трюк с догадкой не сработал. Что-то по-прежнему не давало ей успокоиться, заставляя боязливо ёжиться и кутаться в одеяло, как в защитный плащ.
– Доченька… – услышала она с чердака. – Ну, где ты, миленькая, куда спряталась-то? Иди кушать.
Из-за двери снова послышался скрип: кто бы там не находился всё это время, он теперь удалялся, повинуясь зову хозяйки. А Гелька, всё ещё охваченная нервной дрожью, скукожилась под одеялом и долго после лежала без сна, прислушиваясь к звукам дома и непогоды за окном, вглядываясь в ненастную ночь и пытаясь успокоить тревожные мысли.