Гельке не спалось несмотря на ранние подъёмы и усталость после рабочего дня. Легла в кровать она рано, гораздо раньше полуночи, но вместо того, чтобы спать беспробудным сном, лежала и смотрела на полоску лунного света, которая медленно ползла по полу. Тикал старенький будильник, отмеряя ход времени, но даже его размеренное тиканье никак не привлекало сон. Ночь за окном была жиденькая, синяя, лунная. Время потихоньку ползло к полуночи. Гелька размышляла о том, что скоро уже зазвучит хрипловатый голос Ефимовны, ищущей на чердаке свою давно погибшую дочь. От бессонницы её мучила жажда, и Гелька решила дойти до кухни и сделать пару глотков воды, надеясь, что это поможет ей заснуть.
– Не спишь что ли? – хрипловатый голос хозяйки ударил ей в спину, едва она поднесла ко рту чашку с водой.
Гелька подскочила на месте, оглянулась. Ефимовна стояла на пороге своей комнаты, одетая в домашний халат, и подслеповато щурилась на свет.
– Да вот, пить захотелось, – пробормотала девушка, смутившись.
– Это хорошо. Пособить мне надо малость. Пойдём наверх, а то мне одной не управиться. Там сундук надо подвинуть, одна, боюсь, спину сорву.
Гелька с сомнением глянула наверх, удивляясь, что её решили допустить в святая святых и одновременно радуясь шансу рассмотреть там всё получше, а не мельком.
– Хорошо, помогу, – кивнула она и залпом допила остатки воды в чашке.
– Ну, полезли тогда, – сказала хозяйка и первая стала подниматься по скрипучим ступенькам на чердак.
Наверху Гелька оказалась в густом сумраке, который слегка разбавляла полная луна, заглядывающая в окно светёлки через задёрнутую шторку. После света лампы на кухне тьма плотно приникла к глазам, мешала видеть и сбивала с толку.
– Ой, темно как, – пробормотала девушка, инстинктивно застыв на месте, чтобы не наткнуться на что-нибудь. – Свет бы надо включить.
– А, свет-то сейчас, вот погоди, – буркнула рядом Ефимовна, прошаркала тапочками куда-то в сторону.
А в следующее мгновение перед глазами Гельки вспыхнули тысячи ярких звёзд, ослепили и погасли, погрузив её в вязкое небытие.
*
Из тёмной трясины она выныривала медленно, ощутив сначала твёрдую поверхность, на которой лежала левым боком. Потом накатил шум в ушах, накрыл волной и нехотя отступил. Гелька попробовала пошевелиться, но руки и ноги никак не хотели слушаться, будто что-то держало их. На неё накатили звуки, отозвались в затылке пульсирующей болью.
– Сейчас, сейчас, доченька, справим одежонку, как мама обещала, справим. Косточки тебе добыли новые, внутренности – тоже, вместо сгнивших. Теперь дело за всем остальным. Обрастут кости мясом, покроется мясо кожей – станешь ты красавицей снова. Пойдём по деревне гулять всем на зависть.
Каждое слово будто вбивало гвоздь в затылок. Гелька снова попыталась пошевелиться, но руки оказались связаны. Скрипнуло что-то рядом, стукнуло. По чердаку поплыл неприятный запах. Тяжёлый, железистый. Геля осторожно открыла глаза. Увидела размытое пятно света, вонзившегося в глаза и причинившее новую боль. Девушка несколько раз моргнула, смахивая пелену с глаз и пытаясь рассмотреть, что происходит. Увидела стоящую на полу керосиновую лампу, распространяющую вокруг тёплый, немного трепетный свет. Посреди чердака, согнувшись в две погибели, стояла Ефимовна, спешно скатывая круглый матерчатый ковёр. А позади неё, у окна высилось что-то несуразное, скрытое пока темнотой и обманчивым лунным светом.
Гелька слабо застонала и попыталась поднять голову. Ефимовна тут же повернула к ней бледное сосредоточенное лицо, прищурилась и сказала:
– Очухалась что ли? Надо было тебя сильнее шандарахнуть, но убить побоялась. Дочке живое надо.
– Что? – хрипло спросила Гелька, обводя взглядом чердак. На полу, скрытые доселе ковром, в свете лампы проступили какие-то значки, намалёванные белой краской.
Ефимовна не удосужилась с ответом. Повернулась и пошла вглубь чердака, к окну.
– Иди-ка сюда, доченька, – заворковала она кому-то. – Иди-ка, миленькая, вылезай из сундука-то, гляди, что я для тебя припасла.
Гелька замерла, глядя, как на неё из тьмы, бережно поддерживаемая Ефимовной, движется жуткая фигура: скелет, внутри которого каким-то образом держатся розоватые внутренности. За рёбрами трепетал алый комочек сердца, гоня по жилам кровь к другим органам, тоже слегка пульсирующим в такт этому биению. Гелька панически заёрзала на полу, пытаясь отстраниться от кошмара.
– Вот, стой здесь, миленькая, сейчас я, погоди, – Ефимовна вывела живого мертвеца в центр непонятных закорючек и двинулась к Гельке.
Легонько – откуда только столько сил в худощавом теле – Ефимовна подхватила трепыхающуюся девушку под мышки и потянула к жуткой фигуре в центре комнаты. Гелька взвизгнула, но тут же получила от Ефимовны ощутимый тычок ногой в бок.
– Цыц мне тут! – сердито прикрикнула хозяйка.
Гелька дёрнулась, пытаясь высвободить руки, связанные полотенцем, всхлипнула. Мертвяк нависал над ней, жуткий в своей неподвижности. В свете лампы влажно поблёскивали петли кишечника, тёмно-красный мешочек желудка и тёмный край печени. Мертвец выглядел, как скелет, что стоял в классе биологии в Гелькиной школе, в который кто-то умудрился запихать потроха и каким-то образом укрепить там, чтобы они не вываливались. В ноздри ей ударил тошнотворный мясной запах этих самых внутренностей, до слёз скрутило живот.
– Давай, доченька, мама сейчас тебе поможет, – довольно пробурчала Ефимовна откуда-то из-за Гелькиной спины.
Мертвяк издал вдруг низкий утробный звук и клацнул зубами, опровергая предположение о том, что это всего лишь учебный манекен. А потом качнулся вперёд, словно собирался упасть на Гельку. Она испуганно пискнула, завозила связанными ногами по полу, пытаясь отползти. Что-то звякнуло, свет на мгновение померк, но лишь для того, чтобы вспыхнуть ярче. Остро запахло керосином. Завопила Ефимовна, осыпая кого-то проклятиями. Пламя торопливо побежало по полу следом за растекающейся из лампы лужей горючего. Мертвяк отшатнулся от огня, которое лизнуло ему кости ступней. Ефимовна, голося и причитая, подскочила к кровати, сдёрнула покрывало и начала бешено размахивать им, пытаясь сбить языки пламени, но сделала только хуже. Жадный огонь перекинулся на покрывало, весело брызнул во все стороны, расползаясь дальше.
Гелька перекатилась на другой бок, подобралась, встала на четвереньки и осторожно выпрямилась, сев на колени. Опасливо оглянулась. Огонь разгорался всё сильнее вопреки метаниям Ефимовны, пытающейся сладить с ним. Не отрывая взгляда от фигур в дыму и пламени, одной неподвижной и второй, беспорядочно мечущейся, Гелька впилась зубами в узел и потянула до ломоты в дёснах. Узел никак не хотел поддаваться, клубы дыма быстро обволакивали помещение, щекотали ноздри, драли горло. Слезились глаза, застилая обзор. «Я умру здесь, – пронеслось у неё в голове. – Сгорю или задохнусь в дыму». Она метнула взгляд в сторону чердачного люка, прикидывая, получится ли у неё связанными руками откинуть его и спуститься вниз. Точнее, сползти по ступеням, рискуя переломать себе что-нибудь. И вдруг узел нехотя поддался: судьба решила даровать ей крошечный шанс на спасение. Освободив руки, она принялась за узел на ногах.
– Уйдёт, уйдёт, шельма! – заголосила Ефимовна, обнаружив, что Гелька на пути к свободе.
Девушка метнула быстрый оценивающий взгляд в сторону разгорающегося огня. Его яркий свет хорошо вычерчивал бегающую Ефимовну и неподвижного мертвяка. Последний неожиданно покачнулся, шагнул вперёд, вскидывая костлявые руки, и стал заваливаться на Гельку. Та пронзительно завизжала, поползла в сторону крышки люка, на ходу освобождая ноги от связывающих щиколотки пут. Мертвяк приземлился как раз там, где ещё несколько мгновений назад была Гелька. Грянули кости, влажно шмякулись внутренности, растекаясь по полу. Фаланги пальцев судорожно заскребли по доскам в отчаянной попытке дотянуться до ускользающей жертвы, но было поздно. Гелька ухватилась за кольцо, вделанное в доски, и рванула крышку на себя.
– Держи, держи-и, уйдёт, заррраза! – завопила Ефимовна, кидаясь к девушке.
Та скатилась по ступеням вниз, опрометью бросилась через кухню и, распахнув дверь, в одном исподнем выскочила на двор. Босиком, оскальзываясь на влажной от росы траве, добежала до калитки и, выбежав на дорогу, растерянно огляделась по сторонам. «Дом на том конце с шиферной крышей», – вспомнилось ей, и она ухватилась за эту единственную, казавшуюся ей спасительной мысль.
Гелька не задавалась вопросом, в тот ли дом она стучит среди ночи. Ноги сами понесли её куда-то и остановились лишь на чьём-то крыльце. На её отчаянную барабанную дробь кулаками отворили не сразу. А когда дверь подалась, Гелька увидела сонное и слегка испуганное лицо Натальи Петровны.
– Господи, ты чего? – выдохнула она, стискивая рукой у себя на груди вязаную кофту.
– Там… там… – всхлипывая и задыхаясь вымолвила Гелька, но недавняя знакомая уже не слушала её.
Взгляд женщины переместился куда-то выше головы плачущей девушки, она рукой отстранила её, выскочила на крыльцо и заметалась по двору, тонко голося:
– Карау-ул! Лю-уди-и! Гори-им! Гори-им!
Звякнули вёдра, Гельку схватили за руку и поволокли обратно по улице, не переставая вопить про пожар и горим. Она не хотела возвращаться, но сил сопротивляться не осталось. Из домов на дорогу выскакивали люди, метались, стекаясь к дому с полыхающей крышей. Кто-то сунул ей в руки ведро, кто-то толкнул её дважды в плечо. Гелька застыла на месте, уставившись на жаркое пламя, которое выло и стенало на разные голоса.
– Вокруг поливайте, вокруг! – кричал кто-то.
– Насосом воду качай, а ну навались! – вторил ему кто-то другой.
– А ты чего встала? Давай помогай! – гаркнул кто-то Гельке на ухо, и она, вздрогнув и будто очнувшись ото сна, забегала вместе со всеми, таская воду ведром.
Пожар унялся лишь к рассвету, когда приехал пожарный расчёт, вызванный кем-то из селян. И когда стали наконец разгребать дымящиеся головешки, то к ужасу всех собравшихся, обнаружили среди них два обгоревших до костей тела, намертво сцепившиеся друг с другом.