Тихо-тихо, бережно и нежно качала небесная колыбель в своих ладонях земной шар, такой большой, что хватает на нём места всем живущим на нём людям, и такой махонький, что держит его необъятная Вселенная в своих руках, будто мячик – лёгонький и невесомый. А сколько таких мячиков у неё? Одни ли мы среди этих звёзд? Един Бог ведает, Творец всего сущего…
Детишки, собравшиеся у костра, наелись досыта, пригрелись, разморились и теперь наслаждались чудом ночи, замерев от восхищения. Вроде бы каждый день их пока ещё такой недлинной жизни заканчивался эдаким закатом, ну, прошёл и прошёл очередной шажок на жизненном пути, что с того? Но отчего-то именно сейчас, сидючи на этом широком лугу, у костра, что горел ровно и неторопливо, даря свет и тепло людям, так же, как тысячи лет назад, под этими плывущими над ними звёздами и луны, бледным своим круглым оком взирающей вниз, думалось детям о величии этого мира, о его красоте, о том, какой он древний, и сколько всего уже произошло на этой земле до их рождения. Они глядели на небесные светила, и голова начинала кружиться, а в носу принималось щипать, и поэтому мальчишки быстро-быстро моргали, чтобы не показать слезу, а девчата с грустью вздыхали. Малыши, привалившись к старшим, думали о чём-то своём. Как знать, быть может они лучше всех учёных мужей понимали мироздание, ведь пришли на землю совсем недавно и светлые, чистые души их ещё помнили тот мир, что взрослым, закосневшим душою, только лишь снится порой ночами, и в такие минуты человек плачет во сне.
Задумчивым было и лицо деда Евсея, глубокие морщины пролегли на нём, и оно казалось вырезанным тесаком из дерева, как его игрушки. А ведь дед Евсей и не только для малят мастерить умел, а и взрослому люду полезен был талантом своим. Помимо забавы для ребятишек вырезал он и ковши липовые, и ложки, и блюда, и туески из бересты ладил, с которыми бабы и девки опосля бегали по грибы да ягоды в лес. И не было в округе ни одного родничка малого, возле которого не висел бы на сучочке дерева ковшец деда Евсея, чтобы каждый проходящий мимо путник мог напиться водицы студёной. За добрый нрав да великодушное простое сердце любили в деревне старика. Никому он не отказывал в помощи, со всеми приветлив бывал. А ещё уважал он шибко животину всякую, особливо лошадок, каждую знал по имени, величал с почтением, ко всякой по нраву её приспосабливался. Лошадки ему тем же отвечали, всяк зверь ласку любит. Кажна живая душа к ней тянется. Вот и сейчас лошади, то одна, то другая, подходили к старику и тыкались носами в его шею, лохматую макушку и лизали уши, а тот беззлобно поругивался на них для виду, будто бы сердился за баловство, да только не провести было скотину, чуяла она, что старик в них души не чает.
Мальчишки сидели, сложив ноги по-турецки, девчата подтянули коленки к груди и натянули подолы своих сарафанчишков, прикрываясь. Малыши прилегли на бочок, положив головки на ноги старшим.
- Дедко Евсей, а сказку-то расскажешь? – снова подал голосок кто-то из парнишек, а все остальные замерли в волнении – откажет дедко аль нет.
- Сказку? – старик усмехнулся в усы, - Ишь каке неугомонные. Да весь мир кругом и есть – сказка и чудо! Только успевай глядеть да подмечать. Где ягодка под листочком прячется рубинова, где птаха гнездо свила, где зайчишко от волка уходит, петляя, какой человек как живёт – всё это одна больша сказка, и столько в ней чудесного, что и не пересказать за всю жиссь. Ну, да Бог с вами, расскажу, чаво ж не рассказать.
Ребятишки радостно зашушукались, подтянулись ещё ближе, чтобы всё расслышать и не пропустить ни единого слова, а дед Евсей, задымив своей трубочкой, повёл свой сказ…
- В стародавние времена жила в одной деревеньке, названья которой ужо и не вспомнит теперича никто, вдова. Бедная она была, что и сказать неча. Овдовела она рано, мужа по весне под лёд унесло на рыбалке, сама сиротой была, споможить некому ей было. Так и жили они с маленькой дочкой в своей неказистой избёнке. Работала вдовица подёнщицей, нанималась на любую работу, никаким трудом не брезговала, лишь бы кусок хлеба на день насущный заработать. Одевались во что придётся, ели не густо. Но как стала дочка подрастать, да посвободнее бабёнке стало, то наступили у них времена и получше. Ежели лето выдавалось погодистое, то заготавливала вдовица вдосталь и грибов, и ягод, и трав всяческих, и рыбку удила сама, благо от мужа покойного снасти кой-какие остались. Опосля сушила всё в теньке под навесом, да дома у печи, и вот была на зиму провизия. Огурчиков засолит, капустки с яблочками мочёными, клюквы да брусники. Даже двух курочек завели, вот радость. На работу-то теперь вдовица могла и подалече уйти, раньше боязно было малую одну надолго оставлять, а тут уже девочка смышлёная стала. Ничего, потихоньку выправилось их положенье. Хоть и не богато стали жить, да сносно.
Да и дочка, Настасья, матушку радовала, послушной росла, улыбчивой, не капризною. С малых лет матери помогать научилась, будто понимала, что окромя друг дружки и нет у них никого, а потому надобно друг друга беречь.
- Милая ты моя, золотая, - говаривала матушка, обнимая дочку и перебирая натруженными своими узловатыми пальцами её пшеничные, светлые косы.
Девочка брала матушку за руки и целовала в серединку ладошек – грубых, тёмных, заскорузлых, местами в трещинах, а всё ж таки самых ласковых и мягеньких на всём белом свете.
- Маменька, родимая, - скажет Настасья, да прижмётся к её боку, что кошка, подластится.
Обымутся они да песню затянут – тягучую, долгую, душевную. Только матушка нет-нет, да и слезу пустит.
- Маменька, ты чего плачешь? – встревожится девочка.
- Ничего, ничего, милая, это я так…
Настасья к матушке обернётся, поцелуями своими все слезинки соберёт, погладит матушкино лицо.
- Не плачь, я с тобой. И Господь с нами.
- И то верно, - скажет матушка.
Как исполнилось Настасье семь годочков, стала она к приходу матери и похлёбку варить, и картошечку в чугунке, и затируху. Матушка теперича ей доверяла печь топить, стало быть. Полы подметёт веничком. Пыль смахнёт тряпицей. И светло становится в маленькой низенькой избушке.
В один из дней, когда матушка с раннего утра ушла в село на работу, подрядившись в барском саду убирать к зиме, Настасья снова осталась хозяйничать по дому. К обеду она сготовила варево, убрала избу, сбегала на родник по воду, принесла несколько вёдер на коромысле, чтобы про запас была водица.
- Матушка придёт уставшая, а я ей водицы в печи нагрею, ноги обмыть с дороги, лицо освежить.
Вот и солнце за косогор перекатилось, и длинные тени протянулись промеж изб, ветер поднялся, завыл-затрепетал в трубе, жутко, дождичек заморосил. Выходила Настасья несколько раз к воротам, смотрела на дорогу- не видать ли вдалеке, там, где дорога выныривает из-под холма наверх, матушки? Да только всё не было её. Вот уже и смеркаться стало. День осенний короток. Затосковала дечоночка. Страшно вдруг стало ей одной. Изба старая вздыхает, как живая, охает, жалуется. Стала Настасья по избе ходить, да искать, чем себя занять, чтобы отвлечься. Тут словно в бок кто ткнул её, поманил к матушкиной кровати, и она, встав на корточки, заглянула под неё. Кровать была невысокая, снизу подзором прикрытая, в самом углу под ней сколь Настасья себя помнит, стоял, приткнувшись к стене, старый пыльный сундук. Настасья его никогда не открывала прежде, вроде как и нужды не было в том и интереса большого. Лишь однажды спросила у матушки, что там внутри? Та отмахнулась, так, мол, ерунда всяка. Ну, и забылось.
Вот и сейчас сундучок был на своём месте. Настасья подтянула его за ручку ближе, устроилась на половичке поудобнее, да отворила крышку. Та не сразу поддалась, дужка замка проржавела, и девочке пришлось приложить усилия, но вот та со скрипом откинулась, и Настасья увидела мотки желтоватых от времени нитей, те были такими тонкими, что девочка восхищённо вздохнула и осторожно взяла один моточек в руки. Повертела, поглядела – ну точно паутина! До чего тончайшая нить, и кто же такую сумел спрясть? Али и не пряжа это вовсе? Подивилась девчоночка, полюбовалась да принялась дальше смотреть, и нашла на дне вовсе неведомую штуку. Из дерева выточена, прялка – не прялка, мялка – не мялка, навроде двух лепесточков изогнутых, промеж ними зазорчик, а на макушечке лепестков то ли иголочка махонька прилажена, то ли крючочек эдакой. Покуда Настасья рассматривала всё это добро, да перебирала, то выкладывая из сундучка на пол, то убирая обратно, она и не заметила, как в избу вошла матушка. Она остановилась на пороге и замерла, глядя на дочку, потом улыбнулась, покашляла, стукнула тихохонько лукошком об лавку.
- Ой, мамонька! А я тебя заждалась! Вот, залезла в сундучок без спросу. Прости…
- Да уж вижу, - ответила та, а Настасья закружилась вокруг неё, помогая снять душегрею и платок с головы, старенькие рукавицы, приткнула одёжу на печь.
- А я тебе воды согрела и вот, обед сготовила, похлёбку лукову.
- Умница моя ненаглядная, а я тоже кой-чего нам принесла, сейчас умоюсь и вечерять станем. Барыня нынче весела, у сына ихнего именины, она меня позвала в дом после того, как я в саду поработала, и угощенья с собой велела мне дать. Вон там, в лукошке, глянь.
Настасья бросилась к лукошку, подняла тряпицу, ахнула:
- Ой-ёй, сколь тут всякого, мамонька! И ватрушки, и пряник, и мясцо варёное, и студень. Вот так царский пир мы устроим! – у девочки потекли слюнки.
- Да, барыня в добром духе нынеча. Про тебя даже спросила, мол, как здоровьице? Так я отвечала, благодарствую, матушка, слава Богу, не хвораем.
- Мамонька, а что это, в сундуке-то? – потянула за подол понёвы девочка.
- Сядем за стол и поведаю.
Когда мать умылась и обогрела у печи замёрзшие руки, они сели с дочерью за стол и принялись за трапезу.
- В сундуке-то, - ответила мать, - Нити моей бабки. Кружевница она была знатная. Такая, что кружево ейно в самом Петербурхе знавали. Тамошни барышни присылали в нашу глушь своих людей, чтобы купить у бабки обнову. Далёко слух о ней шёл. Людская молва она така без ног, а идёт.
- А это что за штука така? – спросила девочка, указывая на деревяшку.
- Это челнок, с его помощью кружево и плетут.
Дед Евсей замолчал, трубочка его потухла и он, набив её махорочкой, вынул из костра уголёк, подкатил его щепочкой, и от него подкурил трубку. Ребятишки молчали, зная, что старик не любил, когда его перебивали али подгоняли, а потому терпеливо ждали продолжения. И дед продолжил.
- Я-то, - баит мать, - И сама таке кружева умела в девках плести, да только как тятеньки не стало, неколи мне этим заниматься сталоча. Работать надобно. А теперь вон и руки каке сделались – корявы, что сучья, неповоротливы. Такими руками разве сплетёшь эдаку тонку красоту?
Она вздохнула печально.
- Мамонька, - подала голосок Настасья, - А ты меня можешь научить кружево плести? Авось у меня и выйдет толк...
- Хм, - задумалась матушка, - Можа и сумею, руки-то всё одно – помнят. Только не сейчас, доченька, покамест ишшо работа есть у барина. Вот зимою там поменьше будет для меня дел, так я тебе и покажу вечерами .
- Хорошо, матушка.
И девочка с замиранием сердца стала ждать наступления настоящей осени и первого снега.
(продолжение следует)