Летний день клонился к вечеру. Румяное, как яблочко, наливное солнце садилось за полем, и казалось, что колосья, залитые предвечерним светом, совсем золотые, как купола белокаменного храма в большом селе Горшовце, недалёко от которого и расположилась среди холмов деревенька Липовка в тридцать дворов. Усталые шмели, плотненькие и пушистые, тоже все золотые от медвяной, густой и душистой пыльцы, складывали свои крылышки, чистили бархатные шубки, и располагались на ночлег в мягкой луговой траве, что служила им колыбелью. За ними следом слетались на отдых и лёгкие, дивные бабочки. Пёстрые цветы склоняли свои головки, складывали разноцветные ладошки и засыпали вместе с солнцем, чтобы на утренней зорьке вновь распахнуть радостные объятия навстречу светилу. Птицы, время от времени ещё переговариваясь друг с другом, тоже устраивались в кронах деревьев, как в домиках, на отдых. Первые звёздочки уже рассыпались по небесному куполу и весело перекликались, приветствуя волшебство ночи и её обитателей. Тишина, нарушаемая редкими приглушёнными звуками, растеклась кругом. Изредка плескалась в реке рыба, вскрикивала цапля, из чащи доносилось уханье филина, стрекотали на лугу цикады.
Дед Евсей лежал возле костра, поглядывая на то, как в котелке, устроенном на рогатине над огнём, побулькивает похлёбка, и посасывая свою неизменную спутницу – трубочку. Он пускал ввысь колечки дыма и смотрел, как они растворяются в ночном небе, исчезая и тая, как растаяли неизвестно где его молодые годы. Давно уже он жил на земле. Сколько? Он и сам, пожалуй, не мог бы точно сказать. На все вопросы о годах он отвечал:
- А кто ж знает? Весной я народился, так мамка говорила, от весны и веду счёт. А сколь ишшо на свете проживу – один Бог знает.
Трубочка дедова была его визитной картой, нигде и никогда не видывали его без прилипшей к нижней губе загогулине, из которой вылетали затейливые завитки. Казалось, он и спит с нею, а может даже и родился из материнского чр.е.ва сразу с этой трубочкой, ибо никогда он с ней не расставался. Старик повернулся набок, приподнял голову, опершись на локоть, и устремил внимательный взгляд всё ещё зорких глаз на пламя под котелком, думая о чём-то своём.
Всю жизнь свою работал дед Евсей пастухом, пас деревенское стадо с конца апреля и до поздней осени, а зимние месяцы проводил в своей избе за вырезанием всяческих игрушек да свистулек для детворы. Мастерил он их из всего, что попадало под руку – и из бересты, и из щепочек, и из стручков гороха, и из обрезков шерстяных нитей да льняных лоскутков, которые сами ребятишки и таскали ему, собирая у матушек. Из лесу приносили они ему в корзинках жёлуди и веточки, из которых дед Евсей сооружал презабавных человечков, рябиновые гроздья, всяческие пруточки, сучочки, шишки, затейливые листочки и моховинки. С речного берега несли ракушки и камешки, выброшенные рекою. А после наблюдали, как узловатые руки старого пастуха творят волшебство, и появляются на свет колясочки да избушечки, бабы из мочала да младенчики из сучочка, мужики с моховыми бородами, петушки и кошечки, и чудные существа, неведомо как и именовавшиеся, то ли духи какие, то ли ещё кто. Дед Евсей был старым. Глаза его из-под кустистых бровей глядели ласково и по-доброму. Носил он одни и те же полосатые штаны из сукна, да серую льняную рубаху, подпоясанную верёвкой. Летом – босой, зимой – в валенках да тулупе. Вот и весь наряд. Жил тоже скромно, довольствовался малым, на богатство чужое не завидовал, рад был тому, что имел, и всегда благодарил Бога за прожитый день. Может оттого и даровал ему Творец всего сущего многая лета, что умел старик находить счастье в каждой мелочишке? В пастуший сезон днём пас он коров да овец, а после заката ходил в ночное с лошадками. В избе и не бывал почти, и стояла она незапертая целыми неделями, да и чего оттуда было тащить, от кого запирать? Детей он не нажил, а старуха его померла. Так и жил.
Стреноженные лошади, переступая, хрумкали травой и негромко ржали. Под этот звук дед Евсей задремал, пригревшись от тепла огня, и казалось, даже не заметил, что к костру, тихонько шикая друг на дружку подошли ребятишки. Среди них были и подростки, и совсем малыши, и мальчики, и девочки. Старшие тянули за руку младших. Родители в эту горячую страду трудились без устали, и детвора были главными на хозяйстве. Помимо своих обязанностей по дому, старшие досматривали младших. Таков испокон веку был на деревне закон и традиция, уважать старших, заботиться о младших, почитать маменьку с тятенькой, бояться Бога. Да не так бояться, что трепетать перед Ним, а – бояться огорчить Творца своей неугодной и нечестной жизнью, злым сердцем или неблаговидными поступками, как боимся мы расстроить своих родителей дурными делами своими и проступками. Вот что называется страхом Божиим. Дети остановились поодаль, переминаясь с ноги на ногу, шмыгая носами и пихая друг дружку локтями, не решаясь разбудить, потревожить деда и заговорить с ним.
Наконец, один из старших мальчиков, Петруша Сапожников, подал голос.
- Дедко Евсей, - позвал он шёпотом, чтобы не испугать старика, - А, дедко Евсей…
- М-м? – громко отозвался старик и мохнатые, как у Карачуна, брови его поднялись вверх, - Хто тута?
- Это мы, дедко, - отозвались, осмелев, ребятишки.
- А-а, скворчата-пострелята явились, - добродушно проворчал старик, усаживаясь, - Здравствуйте-здравствуйте! Ну, подходите поближе, коли так, чай я не кусаюсь, у огня вот рассаживайтесь, озябли, поди, покуда дошли?
Луг располагался недалёко от деревни, да по ночам росы уже были холодные, и босоногая детвора промочила закатанные по колено мальчишечьи штаны и длинные девчачьи подолы. И потому все охотно приняли приглашение пастуха и просить дважды не пришлось, скорёхонько все уселись кружком у огня и повели носами в сторону ароматного дымка, что вился над котелком.
- Что? Проголодались, поди? – участливо поинтересовался дед Евсей.
- Урчит малёха, - заговорили ребятишки.
- Хм, чаво ж делать-то? – нахмурился дед, - У меня всего только махонькой котелок с похлёбкой, себе вот сготовил на ночь.
Дети ничего не ответили. Старик же хитро усмехнулся в пышную бороду, крякнул:
- Эк, чуть было не запамятовал. Ить у меня вот тута, с краешку картоха прикопана, аккурат поди-кось, спеклась?
Он поднял с земли суковатую толстую палку, которой помешивал костёр и разгрёб красные мерцающие угли, сложенные от пламени чуть вбок. Под углями оказались чёрные кругляши картохи. Ребята радостно воскликнули, зашептались промеж собою.
- Тут на всех хватит. Как знал, что вы придёте, - дед Евсей подтянул к себе два больших листа лопуха, сготовленных заранее, и ожидавших своей очереди, и сложил на них голыми руками горячий ужин.
- Вот, разбирайте, станем трапезничать, а похлёбку ужо я сам схлебаю, у меня зубов-те нет, дак мне чаво пожиже надобно, - с этими словами он пододвинул дымящуюся горку картохи к детишкам, сам снял с костра свой котелок, вынул из сумы ложку и каравай хлеба.
- Гли-ко, у меня тут и каравай, оказывается, есть, у-у-у – да и две луковки ишшо нашлись. На-те кось, луковки вам, и хлебца отламывайте. Кушайте, на здоровье.
Ребятишки с аппетитом принялись за еду, перебрасывая горячие клубни в ладошках, дуя на них, раздув щёчки, и с придыханием откусывая рассыпчатые жёлтые кусочки.
- Дедко, - подал голос Митька, рыжеволосый веснушчатый парнишка лет девяти, - А ить мы к тебе по делу пришли.
- По делу-у-у? – удивился старик.
- Агась. За сказками.
- За ска-а-азками? Дак ить я сказок не знаю, миленькие мои.
- Да как же, у тебя много историй всяких есть, мы слыхали.
- Историй – да. А сказок не знаю.
Дед отхлебнул смачно из котелка, доедая остатки похлёбки, и обратился к старшему из ребят, тринадцатилетнему Ванятке Прохорову:
- Ванюшка, сбегай-ко в мой шалашик, я там чаю припас с душицей да зверобоем, там найдёшь, две крынки стоят. Да гляди, не разлей.
Ванятка кивнул и побежал к шалашу, стоявшему чуть поодаль. Лошади проводили мальчугана внимательным взглядом бездонных влажных глаз под длинными ресницами, в которых отражалось звёздное небо и река Млечного пути. Ванятка вернулся, аккуратно неся крынки, как спеленатых младенцев, поставил перед дедом.
- Берите, пейте, на всех хватит, - сказал дед и крынки пошли по кругу.
Наконец, все насытились и разомлели у костра, дед Евсей за.ку.рил свою трубочку, задумался снова. Время застыло над лугом, и бескрайнее вечное небо с древними светилами замерло в ожидании дедова сказа.