Глава 18
– Опять старый сыр? – спрашивает доктор Шаповалов, когда следующим утром встречаемся в регистратуре.
– Холодная пицца, – отвечаю с улыбкой.
– Он очнулся? – задаёт старший коллега новый вопрос, имея в виду пациента, поразившего нас своими гвоздями в голове.
– Даже лучше, – сообщаю.
– Правда?
Мы заходим в палату, здороваемся с пострадавшим и его женой, которая сидит рядом и держит его за руку. Денис Дмитриевич интересуется, как у Романа самочувствие.
– Скажи им, какого цвета моё платье, – счастливо улыбаясь, говорит Зоя.
– Я и с закрытыми глазами знаю ответ на этот вопрос, – произносит пациент.
Смотрю на доктора Шаповалова. Мне радостно, что он проделал такую кропотливую работу, и не напрасно. А ведь хирургия – это далеко не всегда удачи и победы. Бывают и горестные поражения. Конечно, Роману ещё предстоит долгая реабилитация. Но раз пришёл в себя после такой сложнейшей операции и находится в ясном сознании… Что ж, перспективы хорошие.
Я ощущаю, как проникаюсь к Денису Дмитриевичу всё большим уважением. Если бы только не те досадные моменты, которые были у нас в прошлом. На первом месте проведённая вместе ночь, а потом ещё поцелуй… С другой стороны, где-то глубоко в душе живёт мысль о том, чтобы всё повторить. Только боюсь, как бы это не повредило моей карьере. Всё-таки она для меня пока на первом месте, иначе не смогу оправдать надежд своей мамы.
– Что вы ели на завтрак в понедельник? – спросил доктор Шаповалов, проверяя подвижность конечностей пациента и чтобы убедиться, что тот в ясном сознании.
– Омлет с сыром, – ответил он. – И в воскресенье. И в субботу. И в пятницу. Зоя каждое утро делает мне омлет с сыром.
– Это единственное, что я ему нравится, – сказала девушка с улыбкой.
– Единственное, что ты умеешь готовить, – поддел её муж.
– Ха-ха-ха, – нарочито произнесла жена.
– Дела идут на поправку, но нужно, чтобы вы прошли ядерно-магнитный резонанс. Надо проверить, нет ли кровотечения, хорошо? – сказал доктор Шаповалов.
Спустя некоторое время мы в помещении с компьютерами, управляющими сложнейшим прибором, внутри которого находится наш пациент.
– Вот. Это опухоль, – ткнул доктор Шаповалов в монитор. В центре рядом с гипоталамусом.
Он печально вздохнул.
– Блин… – произношу, понимая, что дела у Романа очень плохи.
После того, как пациент воссоединяется с супругой в палате, мы идём туда. Денис Дмитриевич рассказывает, что показал ядерно-магнитный резонанс, и говорит
– Вероятно, лучше всего удалить опухоль. К сожалению, полностью удалить не удастся. 99%, но не всю. С облучением и химиотерапией вы проживёте ещё 9-10 лет.
– Давайте сделаем это, – говорит Роман, глядя на супругу, пока она вопросительно смотрит на него.
– Это ещё не всё, – продолжает доктор Шаповалов. – Опухоль находится в той части мозга, где расположены ваши память, часть вашей личности. Из-за неровных краёв опухоли мне придётся вырезать большой кусок. Роман, вы можете потерять память, потерять себя. Забыть, кто вы есть.
– Другого способа нет? – спрашивает Зоя.
– Есть лечение гамма-облучением или кибер-ножом. Здесь урона меньше, меньше шансов на потерю памяти, но после неё Роман проживёт только от трёх до пяти лет.
– От трёх до пяти? – ужасается его супруга. Она отворачивается, шмыгает носом.
– Это очень трудное решение, – говорит Денис Дмитриевич. – Если появятся ещё вопросы или захотите просто поговорить, зовите меня. Хорошо?
Мы уходим, оставляя семейную пару вдвоём.
***
– Я на лифте, а ты по лестнице, – распорядилась Наташа, когда они с Виктором вошли в здание больницы.
– Я так и собирался, – проворчал Марципанов, поправляя рюкзак за спиной.
– Подождите, – Юмкина поспешила к лифту. Зашла внутрь, – спасибо.
Когда двери закрылись, и кабина тронулась, все оказавшихся внутри четверо незнакомых мужчин стали как-то странно посматривать на Наташу, перешёптываться, словно узнали о ней что-то очень неприличное, и таинственно хихикать. Она спустя несколько секунд, заметив это, нервно спросила, обращаясь ко всем сразу:
– Что?!
Они только отвернулись, сдерживая смешки.
Потому что интерн не видела: когда двери лифта закрылись, снаружи соединились две половинки крупной чёрно-белой фотографии. Это была копия из того самого журнала, на развороте которого Наталья Юмкина предстала во всей красе: своей собственной и кружевного нижнего белья. Следы бурной молодости, давшей девушке хороший финансовый стимул для обучения.
Этого не заметил Виктор, поскольку шёл по лестнице. Когда же поднялся на свой этаж, то увидел, как один из интернов помахал кому-то рукой, устремляясь в раздевалку:
– Идём! Идём скорее! – крикнул он задорно.
– Что происходит? – спросил Виктор, но все так торопились, что никто не ответил. Ему пришлось самому заглянуть в помещение. Увидев, что там, он ахнул и ринулся обратно, чтобы успеть перехватить Наташу. Просто встал у неё на пути, не зная, как объяснить.
– Да пусти! – потребовала интерн и, оттолкнув Марципанова, смело прошла дальше. – В чём дело?!
Когда она вошла, и Виктор за ней, то была буквально ошарашена увиденным. Все шкафчики были густо облеплены копиями страниц из журнала, где студентка Юмкина позировала в нижнем белье. Её встретили свистом и аплодисментами, словно вошла не интерн, а самая популярная танцовщица в ночном клубе, которая лучше всех прочих умеет снимать одежду под музыку.
– Тихо! Тихо всем! – воскликнул Двигубский, который, – можно было сразу догадаться, поскольку в руке у него оставались ещё несколько не расклеенных листков. – У нас в раздевалке ходячая реклама нижнего белья собственной персоной! Видимо, они замазывают татуировку, – и продемонстрировал самый большой снимок.
Наташа постояла, подумала и спросила серьёзно:
– Хочешь посмотреть? Правда хочешь? – она поставила сумочку на скамейку, затем стянула пиджак. – Ладно, посмотрим на татуировку повнимательней, – и швырнула снятый предмет одежды в лицо Двигубскому. Следом туда же полетела блузка. – А это что? Боже мой, грудь! – воскликнула интерн, оставшись в бюстгальтере. Как можно заниматься медициной с таким богатством?
Она принялась расстёгивать пуговицу на брюках.
– А тут у нас что? Посмотрим, помню ли я анатомию. Ягодицы! Изучим их!
Пока остальные жадно пялились на красивую девушку, единственный, кто стыдливо опустил взгляд, был Виктор.
– А теперь давайте посмотрим на тело, которое помогло Наталье Юмкиной учиться в медицинском вузе.
Она теперь стояла в нижнем белье, была разъярена до предела, волосы растрёпаны, лицо красное.
– Ну что, достаточно или продолжать? У меня есть ещё очень интересные татуировки! – злобно бросила она Двигубскому в наглое лицо. Подошла ближе и сказала, так что от её частого дыхания волосы зашевелились у него на голове. – Хочешь звать меня манекенщицей? Отлично! Только помни: пока ты клянчил деньги, на учёбу, я расплатилась с долгами.
После этого она вырвала у Алексея из рук свою одежду и отправилась одеваться.
– Я сниму фотографии, – сказал ей Виктор, когда девушка проходила мимо.
– Не стоит! – выкрикнула Наталья, скрываясь в женском туалете.
Переодевшись и сорвав один из листков, Наташа решительно прошла в палату к Ивану Кирилловичу. Шлёпнула копию перед ним на столик и сказала гневно:
– Я была манекенщицей, но это в прошлом. Я врач-хирург. Я такой же специалист, как и остальные интерны. Поэтому вам придётся смириться и дать мне возможность сделать мою работу.
Пациент помолчал несколько секунд, пожевал губами. Потом сказал:
– Уверен, что вы хороший врач.
– Тогда в чём дело?
– Понимаете… Я мечтал о вас. О женщине на этой фотографии, кем бы она ни была. Я этим не горжусь. Но это факт, – он помолчал, собираясь с мыслями, и Юмкина поняла, насколько ему нелегко было признаться в подобном. – Знаете, что мне сегодня будут делать? У меня рак. Задерут мне ноги и выставят перед всем миром, отрежут простату и перережут нервы. Это конец. Неужели так сложно понять? Я не хочу, чтобы женщина моей мечты видела, как меня лишат мужественности. Вот и всё.
Лицо Наташи стало печальным. Она догадывалась о чём-то подобном и раньше, – о том, что происходит в душе этого мужчины, но теперь, когда убедилась, стало очень грустно.
***
Марина привычно резко открыла дверь в палату, щёлкнула выключателем.
Елизавета Фёдоровна застонала, щурясь от яркого света:
– Так нельзя будить пациента! – сказала строгим тоном. – Как мне тебе это объяснить?
– Не придирайтесь, – ответила на это интерн. – Я всю ночь дежурила и почти не спала.
– Хватит ныть, – голос бывшей медсестры стал ещё суровее. – Тебе нравится работать. Я же вижу. Скажи-ка, кто тебя ждёт дома? Парень?
– Нет.
– Девушка? – в голосе Синичкиной прозвучала ирония, но Марина не откликнулась.
– Нет.
– Животное? Семья?
– Кровать.
– Тут полно кроватей. Мне тебя не жаль, – сказала Елизавета Фёдоровна, пока интерн слушала её сердце. – Мы такие, какие мы есть. Это наша жизнь. – Она повернула голову в сторону дверного проёма, где остановился доктор Михайловский. – Скажите ей, Пётр Иванович.
Он покивал головой.
– Мы можем поговорить? – спросила его Марина, покидая палату.
Они прошли в пустующую перевязочную.
– Вы видели её анализы? – задала вопрос интерн.
– Видел.
– А печёночные пробы проверили?
– Ничего хорошего.
– Всё ужасно. Слишком много желчи. У неё разлитие желчи, – горячечно проговорила Марина.
– Болезнь очень запущена, – согласился Пётр Иванович.
– Почему вы не назначили операцию Уиппла? – удивилась интерн.
– Теперь ты её хирург, – доктор Михайловский скрестил руки на груди. Этот гневный тон Спиваковой ему уже стал надоедать.
– Я её лечащий врач. Её здоровье ухудшается. Надо что-то делать!
– Надо сделать биопсию, – сказал Пётр Иванович.
– Зачем?
– Доктор Спивакова…
– Хватит! Знаете что? Я думаю, вы не собирались делать операцию, – жёстко сказала Марина. – Всё это сплошной розыгрыш. Вы ведёте себя так, словно она лежит здесь исключительно, чтобы умереть!
Доктор Михайловский как-то странно посмотрел на интерна. Потом, ни слова не сказав, ушёл.
***
Иду проведать Елизавету Фёдоровну. Она лежит на левом боку, дремлет. Заметив присутствие кого-то рядом, открывает глаза и улыбается. Приветствую её и говорю:
– Я рассказала о вас маме. Она вас отлично помнит.
– Конечно. Лиза Светличная, она же никогда ничего не забывает.
Я коротко смеюсь. Особенно сейчас эти слова звучат довольно иронично, правда бывшая медсестра этого не знает, ну и слава Богу. Стараюсь стать серьёзной… и снова срываюсь на смех. Потом опять, и пациентка смотрит на меня уже без улыбки.
– Простите. Это не смешно. Это не смешно, но...
– Какой у неё диагноз? – совершенно серьёзно спрашивает проницательнейшая медсестра Синичкина.
– Ранняя стадия болезни Альцгеймера, – признаюсь честно.
– И она не хочет, чтобы об этом знали, – догадывается моя собеседница.
– Нет. Она в больнице. Я единственная, кто может её навещать.
– Если я её хорошо знаю, она заставила больницу подписать договор о неразглашении, – замечает Синичкина.
– Вы хорошо знаете мою мать, – подтверждаю её предположение.
Елизавета Фёдоровна молчит несколько секунд, потом говорит саркастично
– Вот зараза!
Я улыбаюсь, на этот раз без истерики. Даже моя собеседница умудряется засмеяться, хоть ей и некомфортно. Но медсестра Синичкина совершенно права. Моя мама умеет быть той ещё занозой в пятой точке. В своё время её боялись даже в комитете по здравоохранению Санкт-Петербурга. Сам председатель ее опасался. Даже, что вообще факт невероятный, его первый заместитель, Мария Викторовна Краскова, в медицинских кругах больше известная как Клизма, относилась к маме с пиететом и большой осторожностью.
Такая вот у меня мама.