Глава 17
Ближе к вечеру я стою в операционной. Передо мной Роман. Глядя перед собой в пространство невидящими глазами, он говорит:
– Когда мы встретились, она обожала красной цвет. Красная машина, платья, шляпы. Я не ненавижу этот цвет. Слишком яркий. Но пару лет назад я отвёз жену на Кавказ. Она была в красном платье, а тут… поле из красных маков. Она выбежала из машины, забежала на поле и начала смеяться. Её радовало всё красное….
Я слушаю и краем глаза замечаю, как романтично из-под маски на меня смотрит доктор Шаповалов. Просто стоит и наблюдает, ни слова не говоря. Понимаю: он ждёт, пока Роман выскажется, ему так легче перед тяжёлой и очень сложной операцией. А ещё, мне кажется, Денис Дмитриевич просто мной… не знаю, как это сказать даже себе, чтобы не показалось слишком уж претенциозно. Любуется, что ли? И ведь так приятно.
– Как видите, коллеги, пациент всадил в голову семь гвоздей, не задев важных органов, кроме зрительного нерва. Возможно, мы его спасём, – рассуждает доктор Шварц перед началом операции. Его речь обращена не столько к старшим коллегам, сколько к интернам и ординаторам. – Нужно вытащить гвозди под тему углом, под которым они вошли в голову. Это хорошая идея. А любые отклонения, и тогда мы рисуем нанести ему вред.
– Где они? – в анатомический театр входит Марина Спивакова, усаживается рядом с Виктором.
– Они их вытаскивают. Слышал, ты делаешь операцию Уиппла?
– Возможно. Михайловский меня загонял, посмотри на эти рентгеновские снимки.
– Уха-ха, – с дьявольским смехом сзади просовывает между ними голову Двигубский. – Восставший из ада.
Марина упирается ему кулаком в лоб и толкает обратно:
– Не мешай.
Операция начинается. Доктор Шаповалов берёт инструмент и очень медленно и осторожно, словно речь идёт о заминированном объекте, извлекает первый гвоздь, затем бросает в лоток.
– Доктор Спивакова, – вдруг раздаётся неподалёку голос Петра Ивановича, и Марина испуганно замирает. Оказывается, он всё это время сидел неподалёку, но Спивакова его не заметила. – Вы сделали анализ крови?
– Прямо перед приходом сюда, – отвечает интерн.
– Отвезите её в радиологию на ядерно-магнитный резонанс, – приказывает он. Видит, как Спивакова елозит на стуле, желая остаться и посмотреть, и добавляет: – Вы же хотите оперировать?
– Да, – улыбается в ответ Марина и спешно уходит, понимая, что лучше синица в руках, чем журавль в небе.
Вместо Спиваковой входит Юмкина, протягивает деньги.
– Привет. Держи. Мой вклад в продукты. Когда пойдёшь?
– Вечером.
– Серьёзно, Витя, пожалуйста.
– Давай поговорим в другой месте, – призывает её Марципанов.
– О прокладках? – спрашивает Наталья при всех.
Интерн заливается красной краской.
– Ты слышала, что я говорил?
– Ты мужчина, мы помним, – насмешливо намечает Юмкина.
К Виктору сзади тянется Двигубский и шепчет язвительно:
– Прямо скрючившаяся саламандра.
После такого, не в силах сдержать смущения и мыслей о том, что его прилюдно опозорили, Виктор выходит.
Операция продолжается.
– Кровотечение? – спрашивает Шаповалов через несколько минут, вытащив ещё гвоздь.
– Все чисто.
– Ладно. Пора заканчивать. Хорошая работа. Всем спасибо. Не думаю, что ему стало хуже. Меня волнуют лишь зрительный нерв. Утром узнаем.
– Заказать ядерно-магнитный резонанс? – спрашиваю доктора.
– Ему нужно стабилизироваться, сделаем завтра.
***
– Хорошо, что опухоль не распространилась на лимфатические узлы, – сказала доктор Осухова, выйдя из операционной.
– Удалив представительную железу, мы избавимся от опухоли, – говорит онколог, которого Мегера вызвала для консультации. – Хороший прогноз.
– Нервы оставим? – интересуется Наталья Григорьевна. Дадим ему шанс на нормальную сексуальную жизнь?
– Щенки любят рисковать при раке. Старые псы вроде меня делают всё надёжно, – отвечает доктор.
– Да, конечно, – соглашается Осухова.
– Завтра оперируем?
– В десять утра.
– Хорошо, – отвечает онколог и уходит.
– Поганец и есть поганец, – скрестив руки на груди, произносит Наталья Григорьевна. – Мы зовём его Щелкунчик.
– Почему? – удивилась Наталья Юмкина, которая присутствовала при разговоре старших коллег.
– Он никогда не оставляет нервы.
Интерн подошла к двери операционной. Посмотрела внутрь. Пациент лежал, закинув руку за голову и смотрел в потолок. Кажется, Наталья стала догадываться, отчего он с такой ненавистью к ней относится. У него проблема с мочеполовой системой, притом очень серьёзная. Совсем скоро он не сможет себя ощущать полноценным мужчиной, а тут перед носом расхаживает хорошенькая молодая девушка. «А ведь и он сам далеко не старый и мог бы ещё… если бы не болезнь. Это доставляет ему не только физические, но и моральные страдания», – подумала Юмкина.
***
Выполняя распоряжение доктора Михайловского, Марина взяла Синичкину, чтобы с ней проехать в радиологию.
– Я всегда разделяла хирургов на две категории, – начала рассуждать Елизавета Фёдоровна. – Тех, кто помнит имена пациентов, и тех, кто не помнит. Все они помнили об операции. О каждом шве.
– Но хорошие помнили их именно, да? – спросила Спивакова.
– Я этого не говорила. Некоторые из лучших специально отстранялись. Они считали, что личностное отношение мешают медицине.
– Привет, Лиза, – поздоровалась медсестра, пока ехали по коридору.
– Привет, – улыбнулась пациентка в ответ.
– Я жду «но». Уверена, будет мораль.
– Привет, Лиза! – поздоровался медбрат.
– Привет.
– Хорошо выглядишь.
– Лжец.
– Как дела, милая?
– Отлично. Просто великолепно.
– Привет, красотка, – подошёл ещё врач.
– Привет.
Вскоре Елизавету Фёдоровну обступили с десяток медиков. Все ей улыбались, пожимали руку, поглаживали по плечам в знак поддержки, говорили добрые слова. Марина отстранилась, с некоторым удивлением наблюдая за этой картиной. Она подумала, что Синичкина, видимо, не просто проработала столько лет в этой больнице. Но стала здесь уважаемым, многими искренне любимым человеком.
Выполнив поручение, на что понадобилось почти полтора часа, Марина побежала обратно к операционной, где спасали мужчину с гвоздями в голове.
– Всё закончилось? Всё закончилось? – с нетерпением и разочарованием в голосе спросила она, видя, как все выходят.
– Да, всё закончилось, – ответил ей кто-то из интернов.
Спивакова расстроенно вздохнула. Ей так хотелось посмотреть! Вздохнув, она подошла к доске с расписанием операций. Посмотрела и ахнула:
– Михайловский не будет делать операцию Уиппла?!
Само собой, что ей никто не ответил: вокруг никого не оказалось. Тогда Марина решила отыскать Петра Ивановича. Когда нашла, сообщила:
– Вы видели результаты анализов Елизаветы Фёдоровны?
– Видел.
– Они ухудшаются. Шунт не помогает оттоку желчи.
– Нет.
– Мы будем что-нибудь предпринимать?
– Уже.
– Я заметила, вы не записали операцию. Назначить её для вас?
– Я хочу посмотреть на результаты биопсии и ночные анализы, – ответил Пётр Иванович.
– Ночные? – удивилась Марина.
– Ты же дежуришь?
– Э-э-э… – замялась интерн, поскольку делать этого не собиралась. Но ответила иначе, чтобы не расстраивать наставника: – Конечно.
– Отлично. Так держать, – доктор Михайловский одобрительно похлопал младшую коллегу по плечу.
– Вы будете оперировать? Вы будете делать операцию Уиппла? – не успокоилась на этом Марина.
– У неё рак поджелудочной, доктор Спивакова. Мы будем что-то делать, – улыбнулся доктор Михайловский.
– Хорошо. Хорошо, – сказала интерн.
***
После операции с гвоздями иду проведать медсестру Синичкину. Всё-таки, насколько я слышала о ней, живая легенда нашей больницы. Говорю уже «нашей» без смущения, поскольку за эти несколько недель, мне кажется, успела с ней почти сродниться. Особенно если учесть, сколько времени я тут провожу.
– Поцелуй за меня малышку, – говорит кому-то Елизавета Фёдоровна, провожая коллег.
Мне приходится подождать в коридоре, пока от неё выйдет довольно большая, человек пятнадцать, делегация. Теперь палата выглядит совсем иначе: море цветов, открыток, подарков.
– Привет, Даша, – встречает меня бывшая операционная медсестра. – Твоя мама великая женщина.
– Добрый вечер. Вы были её ассистентом?
– Заходи, – и протягивает мне руку.
Пожимаю её ладонь в ответ.
– Мама вам сочувствует.
– На неё не похоже, – произносит Синичкина.
– Простите?
– Доктор Светличная не переживала ни за кого, кроме себя. Ну, ты это и так знаешь. Где она теперь? Где?
– Путешествует, – отвечаю.
– Путешествует? – недоверчиво переспрашивает Елизавета Фёдоровна.
– Да.
– Хм… Она ещё оперирует?
– Нечасто.
– Хм… Это тоже на неё не похоже. Она была вся в работе. Как и я. Никогда не покидала больницу. Ну, ты и это знаешь, не так ли? Она здорова?
– Здорова, – отвечаю с улыбкой.
Зачем я лгу этой милой, хоть на вид и очень серьёзной женщине? Да потому что в её состоянии не нужно слышать что-то, способное сильно расстроить.
– Хорошо.
– Просто просила передать, чтобы вы берегли себя.
– Да.
Я ухожу с полным ощущением, что медсестра Синичкина ни слову про мою маму не поверила. Что ж, её выбор.
После работы еду навестить маму. Привезла ей старый фотоальбом. Сижу с ней рядом, листаю странички.
– Это ты, снята с старым домом. Вот ты в халате, – показываю на снимок.
– Кто это? – показывает она на улыбающегося мужчину справа от неё.
– Папа.
– Кто?
– Твой муж. Владимир Светличный. Ты звала его по-разному. Когда злилась, то Владимир. Когда насмешливо, то Вовка или Вован. Когда ласково, то Володя или Володенька.
– Володя…
– Эту машинку он подарил мне на день рождения, – показываю на крошечный агрегат, в котором сижу, крепко держась за руль. – Здесь мне четыре года. Это твоя семья.
– Конечно, конечно, да… – задумчиво произносит мама, и мне абсолютно не понять, помнит ли она хоть что-нибудь из этого.
– Сегодня я видела Елизавету Синичкину.
Мама неожиданно смеётся.
– Лизу? Обожаю её! Как она? Ещё ассистирует при операциях? Великолепная медсестра.
Вот что тут скажешь? Мама не помнит собственного мужа и отца единственной дочери, но вдруг вспомнила бывшую коллегу. Конечно, я не стану ей говорить, что у Елизаветы Фёдоровны большие проблемы со здоровьем. Пусть они обе не узнают друг о друге ничего плохого.
Потом еду домой и слышу вопли. Оказывается, Наталья вернулась, проверила пакеты с продуктами… и не обнаружила там того, о чём сказала Виктору ещё утром. Разозлившись, вошла в ванную, и Марципанов, который в это время принимал душ, вскрикнул от неожиданности:
– Напугала, блин!
Юмкина встала боком, чтобы не смотреть на интерна, который стоял под струями воды в душевой кабине.
– Я напомнила тебе ещё до похода! – проворчала на него.
– В магазине я забыл…
– Нет! Ты такой пассивно-агрессивный!
– Я в душе! Моюсь!
– Это всего лишь прокладки, Виктор! Мне очень нужны средства гигиены!
Вхожу в ванную из желания помочь несчастной коллеге. Ищу в шкафчике, но там нет. В другом также пусто. Блин! И мои, оказывается, кончились.
– Витька, где прокладки? – кричу Марципанову.
– Он их не купил, – скрестив руки на груди, злобно сверкая глазами говорит Наташа.
– Не купил?! – я уже слышала это пару минут назад, но мне показалось, что Витька пошутил так неудачно.
– Мужчина не покупает прокладки! – заявляет он из кабинки.
– Забудь ты про мужчин, Витька! – рычит на него Наталья, раскрывая дверку, отчего Марципанов, резко прикрывая свои заветные места, оборачивается к ней спиной. – Мы – женщины! Усвоил?! Привыкай!
– Я вам не сестра! – кричит Марципанов, когда покидаем санузел, и хлопает дверкой.