Настя вошла в автобус. Оглядела свою группу. «Мизгирь» с «Купавой» заснули, голова к голове. Сын не дает им никакого отдыху – спят на ходу. Перед фестивалем сбагрили дитятко на бабушку. Мечтали оторваться на фестивале. Не получилось, даже на банкет не пошли, спали в автобусе. И сейчас спят. Наверстывают упущенное.
«Лель» с «девушками-берендейками» шушукаются и хихикают на задних сиденьях. Этим можно еще раза четыре выступить, усталости от них не дождешься. Пьяненький «Мороз» присел возле кабины шофера автобуса и рассказывает тому соленые анекдоты. Шофер, симпатичный парень, с сосредоточенным вниманием глянул на нее и сразу же перевел взгляд. Ему, наверное, до смерти осточертели и пьяные шутки «Мороза» и вообще, вся эта богемная публика. «Бобыль», не от мира сего паренек, снявший бороду и усы, зависает в телефоне. «Бобылиха», руководительница молодежного отдела, поманила Настю к себе, мол, место заняла для нее.
Настя извинительно улыбнулась, мол, голова трещит после шампанского. Лучше одна присядет и поспит. Хорошо? «Бобылиха» понимающе кивнула. Отсутствие "Весны" красноречиво говорило само за себя – сия персона теперь в автобусах не ездит. Ей завидовали. Ее осуждали. Удачливых не любят. Руководительнице отдела ужасно хотелось посплетничать на эту тему с Анастасией, но…
Опыт не пропьешь. Опрокинутое лицо их «Снегурки» говорило само за себя. Догадка щекотала женское нутро. Племянница директрисы опростоволосилась! Метила, поди, в дамки, да Танька, эта вертихвостка, опередила ее. «Бобылиха» всю дорогу проерзала на сиденье, считая километры до дома. Скорее бы, скорее добраться до квартиры, присесть в уютном кресле и позвонить Тимофеевой, бухгалтерше дома культура. Позвонить и сказать:
- Ирка, ты сейчас упадешь!
Не садись в не свои сани, как говорится. Ишь, ты, выскочка! А чего Настя хотела? Танька, хоть и волонтер, да непростая штучка! Дочка районного прокурора, надо понимать! А в ДК подвизается, потому что папа распорядился. Вручил ей книжку волонтера и строго приказал ее заполнить! Вот Танька и заполняла, исправно посещала молодежное общество и добросовестно участвовала во всех общественно-полезных мероприятиях. В будущем пригодится. А будущее у девочки давно расписано по нотам. И жених этот, Володя, тоже! Никакой такой любовной любви – только политика. Только расчет!
В общем, у «Бобылихи» чесался язык. Она хотела разглядеть Настю – плачет, нет? Не видно за спинкой комфортного кресла. Блин.
Настя прикоснулась щекой к нагретому за день окошку. Слезы лились сами собой, и никак их, эти слезы было не остановить. За окном благоухала весенняя ночь, мелькали деревья и полосы на дороге. Сквозь мерное гудение двигателя нет-нет, а прорывались громкие соловьиные трели. Мир был готов к объятиям, и этот год, несносное, юное, совсем еще невинное дитя, был готов к первой и незабываемой, истинной и единственной, на всю жизнь, любви. Но не Настя, к сожалению.
В понедельник Настя положила на стол директора заявление об увольнении. Покорно выслушала ругань тети о необязательности и безответственности. Покорно согласилась с двухнедельной отработкой. Надо… Тихонько закрыла за собой дверь. Кое-как отсидела день, копаясь в планах и сценариях. Вечером побрела домой.
Дома отключила телефон – от бесконечного писка сообщений голова разболелась по-настоящему. От ужина отказалась. На вопросы родителей не отвечала, ушла
Мама присела около кровати. Она, в отличие от родной сестры, лекцию о безответственности не читала.
- Что случилось, Настена?
Ответа не дождалась. Скорбно вздохнула. В комнату заглянул отец.
- Все киснешь, Настюшка? Хватит киснуть. Поиграли в культурную жизнь, и будет. Пойдешь ко мне на работу, там вакансия открыта. Я уже с кадровичкой договорился. Зарплата хорошая. И женихов полно, а то устроилась, понимаешь, среди баб и малолеток… Звезда, ёшкин матрешкин!
***
Комбинат, где работал папа Насти, был большой, шумный, деловитый. Продукцию охотно раскупали, несмотря на многочисленные конкурирующие фирмы. Коллектив здоровый, в основном, мужской. В цехах пахло сосновой стружкой и клеем и лаком. Никакой романтики – здесь сугубо рабочая атмосфера. План не гнали, но и покуривать на лавочке не давали.
Настю взяли с испытательным сроком. И тут надо было отработать на ять с плюсом. В теперешнем кабинете вздыхать, мечтать и скучать было просто некогда. Настя возвращалась домой уставшая, но веселая. Ночью ей снился теперь не Володя, а документация, программы «эксель», много программ, много, много, много документации. Строчки, строчки, строчки, полосы, полосы, полосы… Аж рябило в глазах.
Образ красавца мерк в глазах, тускнел, становился дымкой… Но любовь не проходила, затаилась где-то в глубине сердца, как осколок. Только бы не бередить. Только бы не болело. Настя осторожничала, скрытничала, береглась. Ей уже стукнуло тридцать четыре годика, и, хоть некоторые рабочие старались с ней «кокетничать», дальше этого не заходило. Не то, чтобы, не нравились. Но не ёкало в душе – «он». И глупо, конечно, так. И ничего не поделаешь. Настя угрюмо шутила про себя: «Лучше одной, чем с кем попало». Но ведь так и есть. Лучше уж совсем одной.
Тем более, если оглядеться, то и завидовать нечему. Внешне благополучные семьи внутри оказывались не такими уж и благополучными. Скандалят, ссорятся, считают деньги, ругаются, плачут, разводятся. То ли дело она, приходит в тихий свой дом, где мама вечерами склоняется над школьными тетрадями. А папа похрапывает перед телевизором с пониженным звуком. Телевизор бормочет что-то уютное и никому не мешает. Родители несколько раз за вечер могут заварить чай. Могут покусоломничать бутербродом с колбасой и сыром, а могут и тортиком полакомиться. Или конфетами, Настиными любимыми, «Каракумы».
Нет здесь страстей. Жизнь этих двоих давно устаканилась: мама не встает в позу перед папой, мол, происхождением не вышел. Папа не дергает маму претензиями по бытовым проблемам. Мама была красавицей. Настя вся в нее. Сейчас уже пополнела, разленилась, но отец маму не тревожит и не сравнивает с другими женщинами, мол, они во какие, а жена расползлась. Да и что? Зато человек хороший, папа к ней с годами притерся, любит ее до смерти, хоть и не показывает своих чувств. Он, простой человек, не умеет это делать. Он же не актер Больших и Малых Театров. И не поэт. И не художник.
Папа, кстати, совершенно обыкновенной внешности. С лысинкой. Пузиком. И руки грабельками. И ноги колесиком. Глаза хороши. Добрые, добрые. И Настя любит его за то, что он есть на белом свете, а не за внешность или кошелек. Почему так? Почему у нее не получается вот так же, как папа и мама, жить хорошо с каким-нибудь обычным парнем, в любви и согласии? Без этих чертовых бокалов с тосканским вином, без этих каминов и прочих вещей, говорящих о роскоши, немного сериальных, и в общем-то, пустых и ненужных? Ведь жизнь – это вовсе не сериал. А?
Роскошным октябрьским пятничным вечером, невероятно теплым и праздно-ленивым, Настя решила прогуляться до дома пешком. Путь не опасный, никаких пустырей и строек – старинные переулочки, где на каждом шагу ее встречали знакомые до боли церкви и церквушки. Народ здесь жил тихий и пожилой. Деревья засыпали тротуары медно-золотой листвой, и дворники не торопились собирать пестрые лиственные ковры, будто специально тянули – давали возможность прохожим власть пошуршать, пособирать листья, просто так, для осенних букетов.
Воздух, насыщенный пряными запахами убранных к зиме палисадов и огородов, яблок-паданцев, так и не собранных старенькими хозяюшками, и теперь медленно умирающих пока красивой и весьма ароматной смертью, приятно освежал и бодрил. Сумерки надвигались с непривычной быстротой, кое где уже засветились белым, холодным светом современные, устроенные под старину, фонари.
Настя не спешила. Впереди два выходных дня. Завтра можно поваляться немного. До девяти утра. Она бы и до одиннадцати из постели не вылезала, но лениться нельзя. Надо помочь маме сделать генеральную уборку. После субботней «генералки» замечательно немножко погулять, а потом, вдыхая запахи свежести и чистоты, не торопясь, выпить чаю с вечерними оладьями, щедро поливая их сгущенным молоком. Потом почитать немного и уснуть здоровым сном.
Она пристрастилась читать в последнее время, находя это одним из самых прекрасных удовольствий: мысленно уносишься в иные миры, в иные времена и страны, и живешь там, среди героев, незримо сопереживая им, привыкая к ним, как к родным и томясь уже заранее от невозможно скорой разлуки.
«Наверное, все старые девы любят читать» - промелькнуло в Настиной голове. Или это – стереотип, навязанный человечеству дурными и бестактными людьми? Как знать.
Эти двое вывернули из-за угла. Нетрезвые. Развязные. Молодые. В своих, раздражающих до невозможности капюшонах. С запахами перегара из ртов. Несвежие. Неопрятные.
- Девушка, а девушка, а можно вас от….
Вот так. Без любезностей. Любезности этим малым незнакомы. Может быть, потом им будет стыдно. Может быть, и нет. Мозги им разъело уже года три назад. А были эти мозги вообще? В ДК занимались ребята другой среды и культуры, светлые какие-то, нормальные. А эти и ребятами не называются. Утырки, в лучшем случае. Ушлепки. И… Клички их не терпит женское перо автора.
- Ребята, успокойтесь. Идите домой. Меня муж встречает, - Настя старалась держаться непринужденно и уверенно.
«Ребята» успокаиваться не захотели. Один из них схватил Настю за отвороты плаща и грубо, как мешок, поволок в ближайшие кусты. Ботики Насти слетели, будто шлепанцы. Она закричала, и второй закрыл ей рот потной ладонью. Настя укусила насильника, и тот, озверев, пнул ее носком ботинка в висок. Настя обмякла и больше не сопротивлялась.
Первый уже расстегивал ширинку, как откуда-то справа на него обрушился… медведь. Ну, ему так показалось. Удар был такой силы, что сравнить его можно было только с ударом медвежьей лапы. Или с тараном носорога. Второй перевернулся в воздухе. Нос, как в кино, красиво изогнулся вбок. Лицо второго заливала кровь. Пока насильники находились в отключке, нападавший бережно приподнял женщину и понял – жива. Пока. Спаситель вынул из кармана мобильный телефон. Нельзя терять время. Нельзя.
***
Володя влюбился в Снегурочку давно. Еще до того, как она стала Снегурочкой. Все понимал. Ну кто он – простой водитель автобуса, без особых талантов и без выдающейся мужской красоты. Обыкновенный шоферюга, каких в городе сотни. А Снегурочка шла по жизни, высоко подняв свою гордую голову, не видя, не замечая никого перед собой. Такая нежная. Такая невозможная. Нереальная. Неземная.
Ну не прикажешь сердцу. Не заставишь разлюбить. Володя и рад бы, ведь и жениться давно пора. И детишек хочется. А как жениться? Обрекать какую-нибудь девчонку, ни в чем не виноватую, на убогую жизнь? Он же возненавидит ее в конце концов! Он же специально будет кусать ее без особого на это повода! Нет, нет, он не гад и не сволочь. Нет, он так делать не будет!
На дне города она вышла на сцену и запела. Голос не сильный, но мелодичный, с мягкими модуляциями, пластичный, красивый. В глазах – обреченная тоска. Не гордыня, оказывается, а одиночество. Все аплодировали Снегурочке. А Володя плакал. Да. Стоял и плакал, как дурак, абсолютно трезвый. В сознании. Никто не понимал, а он понимал – плохо любимой, плохо до невозможности. И живет она изо дня в день, скрывая от всех свою печаль. Да Володя бы жизнь отдал бы без остатка за ее улыбку. Пусть, не ему адресованную, пусть – другому. Но пусть она будет счастлива, Господи!
И вот уже по весне случилось невозможное чудо – Володю откомандировали в рейс – на фестиваль культуры в соседний город, близнец родного его городка. Володин автобус должен был везти группу артистов. И среди них была… она…
Потом, на обратном пути, мужик, старый дискотекарь, диджей, по новому, всю дорогу отвлекал его от работы. Володя не слушал, все его существо тянулось к Снегурочке, вернувшейся с фестиваля в таком состоянии, в таком… Будто у нее кто-то умер. Кто ее посмел обидеть? Володя придушил бы обидчика голыми руками. Он встретился с ней взглядом и поспешил отвести глаза – в них больно было смотреть. Владимир не хотел тревожить Мечту своими глупыми, никому ненужными играми в гляделки.
«Кажется, я становлюсь маньяком» - думал он, колеся каждый раз по городу, в поисках родного лица. Он выяснил, что любимая Мечта уволилась из дома культуры и устроилась в мебельный комбинат. Каждый раз он подъезжал к проходной на своей «ренушке» и представлял, как предложит Снегурке подвезти ее до дома. И каждый раз стеснялся – ей многие предлагали, а она отказывала всякий раз каждому предлагающему.
В этот октябрьский вечер ОНА не вызывала такси. Володя понимал – слишком хорош был этот вечер. Он припарковал машину и отправился за МЕЧТОЮ пешком, на солидном расстоянии, чтобы не напугать, не дай бог, девушку. Шел, шел, сам не зная, зачем. Как телок на привязи. Познакомиться? Как? Вынырнуть из темного переулка и спросить: «Который час?» Идиотизм, честное слово.
Он не сразу заметил, как от стены отделились две тени. Все произошло слишком быстро. Но этого было достаточно, чтобы Володя превратился в сжатую до предела пружину, готовую разжаться в любую долю секунды. Он не обладал особой мощности мускулами, но силы его утроила всепоглощающая ярость. Володя защищал свою Звезду. Свою Даму. Свою Мечту. И он защищал бы ее всегда, даже после своей смерти. Потому что любил так, как не любил ее никто другой.
***
Она открыла глаза.
- Не двигайтесь. Сейчас приедут врачи. Не волнуйтесь, я ЭТИХ выключил. Надеюсь, не навсегда, хотя очень хотелось.
Первое, что увидела Настя, были его глаза. Не очень большие, и совсем не выразительные. Но, все- таки, это были особенные глаза. Они лучились притягательным, добрым, невероятной красоты сиянием.
Настино сердце качнулось, будто она на гигантских качелях ухнула вниз.
- Молчите, молчите, не разговаривайте пока, - спаситель поправил под Настиной головой свою куртку.
Но она, все-таки, спросила:
- Скажите, как вас зовут?
- Володей. Владимиром. Вы меня, наверное, не помните. Я вас на автобусе на фестиваль отвозил…
Она прикрыла глаза. Потом снова открыла их.
- Как же так я умудрилась вас забыть. Вы такой… необыкновенный…
Недалеко истерично завывали сирены скорой и полиции.
Автор рассказа: Анна Лебедева