– Да как ты можешь защищать его, Маша? Как?! – голос женщины срывался от едва сдерживаемых рыданий. – Он же... он же просто растоптал всё! Двадцать пять лет семейной жизни – и ради чего? Ради какой-то...
– Мамочка, – голос дочери в телефоне звучал умоляюще, – но он же правда раскаивается! Я вижу, как он страдает. Вчера весь вечер сидел над вашими старыми фотографиями...
– Над фотографиями?! – горький смех прозвучал как всхлип. – А где он был, когда я ждала его по вечерам? Когда верила в его бесконечные "совещания" и "срочные конференции"? Знаешь, что самое страшное? Я ведь давно всё чувствовала. Все эти странные звонки, внезапные командировки по выходным... – она сделала паузу, пытаясь справиться с дрожью в голосе. – Просто не хотела верить. Дура старая...
Телефон выскользнул из дрожащих пальцев, с глухим стуком упав на деревянную скамейку. Валентина Викторовна даже не попыталась его поднять – силы вдруг оставили её, плечи поникли, а из глаз хлынули предательские слезы, которые она так старательно сдерживала все эти дни.
– Возьмите, – тихий мужской голос раздался откуда-то сверху. Подняв заплаканные глаза, она увидела протянутый белоснежный платок. – И телефон тоже, кажется, вам принадлежит.
Высокий седой мужчина в светлом льняном костюме стоял рядом со скамейкой, держа в одной руке её мобильный, а в другой – накрахмаленный платок. В его серых глазах не было ни капли жалости – только спокойное понимание и какая-то затаенная грусть.
– Спасибо, – Валентина машинально приняла и то, и другое, украдкой вытирая слезы. – Простите за... это всё. Вы, наверное, весь мой разговор слышали?
– Только конец, – он слегка качнул головой. – Но иногда даже самым сильным людям нужно просто выплакаться. Особенно когда предают те, кому мы больше всего доверяли.
Она вскинула голову, пораженная точностью его слов. В памяти вдруг всплыла та сцена – она заходит в кабинет мужа в университете, а там... Нет, об этом лучше не думать.
– Вы что, экстрасенс? – вырвалось у неё.
Он неожиданно рассмеялся – тихим, чуть хрипловатым смехом:
– Нет, что вы. Просто... скажем так, у меня большой опыт наблюдения за людьми. Когда знаешь, что времени осталось немного, начинаешь замечать то, что раньше упускал.
Что-то в его голосе – глубокое, почти потустороннее – остановило её от дальнейших расспросов. Она внимательнее вгляделась в своего неожиданного собеседника. Дорогой, но не кричаще-модный костюм, седые волосы, аккуратно подстриженные, благородная осанка... И эти глаза – словно смотрящие куда-то за горизонт обычной жизни.
– Вы давно здесь? В санатории? – неожиданно для себя спросила она.
– Третий день, – он чуть помедлил. – Павел Анатольевич Поваров.
– Валентина Викторовна Архипенко, – она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. – Тоже третий день. Странно, что не встречались раньше.
– А может, встречались, – он присел на край скамейки, сохраняя деликатную дистанцию. – Просто не замечали друг друга. Знаете, люди часто не видят того, что происходит рядом, пока... – он осекся.
– Пока что?
– Пока не приходит время увидеть, – закончил он загадочно.
В воздухе повис аромат цветущих лип – густой, медовый, почти осязаемый. Где-то вдалеке играла музыка – санаторий жил своей обычной вечерней жизнью.
– Знаете, – он вдруг посмотрел куда-то поверх её головы, на закатное солнце, золотившее верхушки пирамидальных тополей, – здесь потрясающие закаты. Особенно если смотреть с верхней террасы. В это время там почти никого не бывает...
Она поняла это как вежливый намек – человеку явно хотелось уединения, да и ей самой нужно было привести себя в порядок после этой постыдной сцены.
– Благодарю за платок, – она протянула белоснежный квадратик ткани обратно.
– Оставьте себе, – он едва заметно улыбнулся. – На всякий случай. К тому же... – он снова сделал эту странную паузу, – у меня таких много. Когда-то моя мать учила меня, что настоящий мужчина всегда должен иметь при себе чистый платок. "Никогда не знаешь, – говорила она, – когда встретишь плачущую женщину..."
– Мудрая была женщина, ваша мать, – заметила Валентина.
– Да, – его взгляд на мгновение затуманился. – Она рано ушла. Рак... Я тогда был совсем молодым, только начинал карьеру. Всё думал – вот заработаю денег, обеспечу ей лучшее лечение... Не успел.
Он замолчал, и что-то в этой паузе было такое, что Валентина не решилась нарушить тишину. Только сейчас она заметила, как осторожно, словно примериваясь к каждому движению, он присел на скамейку. Как едва заметно дрожат его пальцы, теребящие уголок пиджака.
Где-то в глубине парка зазвенел колокол, созывающий отдыхающих на ужин.
– Что ж, – он поднялся всё с той же странной осторожностью, – не буду вас больше задерживать. И... знаете что? Поднимитесь сегодня на террасу. Правда. Иногда нужно посмотреть на мир сверху, чтобы понять – все наши беды не так уж велики по сравнению с вечностью.
Он развернулся и неторопливо направился к главному корпусу санатория. Его походка – легкая, но какая-то очень выверенная, словно каждый шаг давался с усилием – почему-то приковала её внимание. Было в этом человеке что-то... неправильное. Как в картине, где художник намеренно допустил одну крошечную ошибку, превратившую обычный пейзаж в загадку.
Валентина рассеянно провела пальцами по платку. Тонкий батист, вышитые инициалы в уголке – "П.П." Такие вещи сейчас редко встретишь. Как и мужчин, носящих в кармане накрахмаленные платки.
В столовой было шумно и многолюдно. Она села за свой обычный столик у окна, рассеянно помешивая суп. Аппетита не было совершенно. В голове всё крутился недавний разговор с дочерью. Маша, её умница Маша, всегда была папиной дочкой. Конечно, она хочет помирить родителей – для неё рушится целый мир...
– Разрешите присоединиться? – знакомый голос заставил её вздрогнуть. – Свободных мест, к сожалению, не осталось.
Она подняла глаза. Павел Анатольевич стоял с подносом, на котором была только чашка чая и несколько сухариков.
– Конечно, – она жестом указала на свободный стул. – Но... вы так мало едите?
– Диета, – он пожал плечами, аккуратно присаживаясь. – В нашем возрасте нужно внимательно следить за здоровьем.
За соседним столиком громко рассмеялась компания молодых людей. Кто-то рассказывал анекдот про врачей.
– Молодость... – задумчиво произнес Павел Анатольевич, глядя на веселящуюся молодежь. – Знаете, что я понял только сейчас? Мы все считаем, что впереди ещё много времени. Всегда. Даже в пятьдесят пять думаем – вот выйду на пенсию, тогда начну жить по-настоящему. Путешествовать, читать любимые книги, любоваться закатами...
– А потом? – она почувствовала, как что-то сжимается внутри.
– А потом оказывается, что времени осталось только на закаты, – он отломил кусочек сухарика. – Но знаете что? Может быть, это и к лучшему. Когда знаешь, что каждый закат может быть последним, начинаешь ценить каждую минуту. Замечать детали. Видеть главное.
– Вы говорите так... – она запнулась, подбирая слова.
– Как умирающий? – он усмехнулся, и от этой усмешки у неё похолодело внутри. – Не бойтесь, я не заразный. Просто... много думаю в последнее время. Знаете, что самое забавное? Я всю жизнь боялся любви. Думал – это делает человека уязвимым, слабым. А теперь понимаю – ничто не делает нас более живыми, чем способность любить. И терять.
За окном пролетела стая голубей, их тени скользнули по столу, как напоминание о быстротечности момента.
– Простите, – он вдруг спохватился. – Я не имел права... Просто... – он запнулся, и вдруг она увидела, как его пальцы, держащие чашку, едва заметно дрожат.
– Вам нехорошо? – встревоженно спросила она.
– Нет-нет, все в порядке, – он поспешно поставил чашку. – Просто время принимать лекарства. Прошу прощения.
Он встал – все так же плавно и осторожно – и направился к выходу. А она вдруг поняла, что так её смущало в его походке: он двигался как человек, которому каждый шаг причиняет боль, но который научился это скрывать.
– А вы знаете, – раздался вдруг голос соседки по столику, пожилой женщины с добрым морщинистым лицом, – что этот ваш новый знакомый – известный человек?
– В каком смысле? – Валентина повернула голову.
– Я его по телевизору видела, – женщина понизила голос до шепота. – Он же финансовый аналитик, очень крупный. В прошлом году премию какую-то получил за исследования... А потом вдруг пропал. Говорили, за границу уехал. А он, видишь как...
– Зинаида Петровна! – строгий голос медсестры прервал её рассказ. – Ваше время на процедуры.
Валентина осталась одна за столиком. За окном накрапывал мелкий дождь, капли стекали по стеклу, искажая пейзаж. Совсем как слезы, что искажают восприятие жизни...
Она достала телефон, открыла галерею. Вот их последняя совместная фотография с мужем – новогодний корпоратив на факультете. Она в темно-синем платье, он в любимом сером костюме. Улыбаются. А через месяц после этого она застала его с той аспиранткой... Двадцать семь лет, длинные русые волосы, глаза с поволокой. Увидев Валентину в дверях кабинета, девушка даже не смутилась – только поправила блузку и вызывающе усмехнулась.
"Представляешь, – говорила потом подруга Ирина, – эта дрянь ещё и заявление на развод от твоего благоверного принесла! Сама! С таким видом, будто одолжение делает..."
Телефон вдруг завибрировал – сообщение от дочери: "Мамочка, прости за утренний разговор. Я просто хочу, чтобы всё было как раньше. Люблю тебя."
Как раньше... Валентина горько усмехнулась. Разве может быть "как раньше", когда твой мир разбит вдребезги? Когда каждое воспоминание отравлено, каждая фотография вызывает боль, каждая знакомая мелодия напоминает о предательстве?
– Простите, – тихий голос заставил её вздрогнуть. Рядом стояла молоденькая медсестра, та самая, что окликнула Зинаиду Петровну. – Вы ведь общаетесь с Павлом Анатольевичем?
– Немного, – Валентина напряглась. – А что?
– Понимаете... – девушка замялась. – Он забыл свои лекарства в столовой. А у него через полчаса приём. Я пыталась найти его в номере, но...
– Давайте я отнесу, – Валентина сама удивилась своему порыву. – Вы же знаете его номер?
– Триста двенадцатый, – медсестра с облегчением протянула ей маленькую коробочку с таблетками. – Только... – она понизила голос, – не говорите, что это я вам сказала. Нам не положено разглашать информацию о пациентах.
Валентина поднялась на третий этаж. Триста десятая... триста одиннадцатая... Она остановилась перед нужной дверью, занеся руку для стука. И вдруг заметила на полу смятый листок – видимо, выпал у кого-то из кармана.
Она автоматически подняла его, собираясь выбросить, но цепкий взгляд преподавателя уже выхватил знакомые инициалы вверху страницы: "П.П." Это был рецепт. И не просто рецепт – направление в онкологический центр.
Мир покачнулся. Валентина прислонилась к стене, чувствуя, как холодеет внутри. Всё вдруг встало на свои места – и осторожные движения, и пот на лбу, и эти странные разговоры о времени и закатах...
Дверь палаты открылась так неожиданно, что она вздрогнула. На пороге стоял Павел Анатольевич – бледный, но одетый, как всегда, безупречно.
– Валентина Викторовна? – удивление в его голосе быстро сменилось пониманием, когда он увидел рецепт в её руках. – Зайдёте?
Она молча кивнула. В номере было прохладно и пахло лекарствами – тот особенный запах, который она помнила по больнице, где лежала её мать. Типовая одноместная комната санатория – кровать, тумбочка, стол у окна. На столе – раскрытая книга и горка таблеток.
– "Вино из одуванчиков", – она машинально прочла название на обложке.
– Брэдбери, – он присел на край кровати. – Знаете, что меня всегда поражало в этой книге? Как точно он описал это ощущение – когда понимаешь, что лето кончается. Что нужно успеть собрать последние одуванчики, пока они не отцвели...
– Сколько? – она перебила его, сама удивляясь резкости своего тона.
– Что "сколько"?
– Сколько вам осталось? – она подняла на него глаза. – Только не надо этих метафор про закаты и одуванчики. Просто скажите – сколько?
Он помолчал, глядя в окно. За стеклом качались верхушки тополей, роняя пух – белый, невесомый, похожий на снег в разгар лета.
– Месяца три-четыре, – наконец произнес он. – Может, чуть больше. Врачи часто ошибаются... в обе стороны.
– И поэтому вы здесь? В санатории?
– А где мне быть? – он невесело усмехнулся. – В больнице? Под капельницами? Знаете, моя мать... – он запнулся. – Она тоже умирала от рака. Я помню эти больничные коридоры, запах лекарств, сочувственные взгляды медсестер... Не хочу так. Хочу уйти по-своему. Глядя на горы. Читая любимые книги. Разговаривая с красивой женщиной...
– Зачем вы это делаете? – она почувствовала, как к горлу подступает ком.
– Что именно?
– Всё это, – она обвела рукой комнату. – Эти разговоры, эти... намёки. Зачем вы заставляете людей... меня... привязываться к вам, если знаете, что скоро...
– А вы привязались? – он внимательно посмотрел на неё.
– Я... – она запнулась. – Не в этом дело! Вы не имеете права...
– Права? – он вдруг встал, и она впервые увидела в его глазах что-то похожее на гнев. – А кто их даёт, эти права? Кто решает, имею ли я право на последние месяцы нормальной жизни? На разговоры? На... чувства? Общество? Болезнь? Вы?
Он прошёлся по комнате – все с той же мучительной осторожностью, но сейчас в его движениях чувствовалась сдерживаемая ярость.
– Знаете, что я понял, когда мне поставили диагноз? Что всю жизнь жил неправильно. Боялся быть слабым, боялся показать чувства, боялся привязаться к кому-то... А теперь понимаю – именно это и есть жизнь. Чувствовать. Привязываться. Быть уязвимым.
– Но ведь больно будет... потом, – она едва слышно произнесла это.
– А сейчас не больно? – он остановился перед ней. – Вам – после предательства мужа? Мне – после диагноза? Боль – это часть жизни, Валентина. Единственный способ не чувствовать боль – это не чувствовать ничего. Вы этого хотите? Снова спрятаться? Закрыться? Перестать жить?
Она молчала, потрясенная его словами. А он вдруг покачнулся, схватившись за спинку стула.
– Простите, – выдохнул он. – Мне нужно... присесть.
Она бросилась к нему, помогла опуститься в кресло. Его лицо побледнело, на лбу выступили капельки пота.
– Ваши лекарства, – спохватилась она, доставая коробочку. – Вот, вы забыли в столовой...
Он молча взял таблетки, проглотил две, запив водой из стакана на столе. Некоторое время они сидели в тишине – он, прикрыв глаза и пытаясь справиться с болью, она – глядя в окно и пытаясь справиться с чувствами.
– Знаете, что самое страшное? – наконец произнесла она. – Вы правы. Во всём правы. О жизни, о чувствах, о боли... А я действительно хотела спрятаться. Здесь, в санатории. От реальности, от проблем, от себя самой...
– И как, получается? – в его голосе послышалась легкая ирония.
– Не очень, – она невольно улыбнулась. – Особенно с тех пор, как один странный человек начал доставать меня разговорами о закатах.
– Ужасный тип, должно быть, – он тоже улыбнулся.
– Невыносимый, – она покачала головой. – Заставляет думать, чувствовать, жить...
За окном снова накрапывал дождь. Капли барабанили по карнизу, создавая странную, почти музыкальную мелодию.
– Потанцуем? – вдруг предложил он.
– Что? – она растерялась. – Сейчас? Здесь?
– А почему нет? – он встал, протягивая ей руку. – Дождь играет нам вальс, мы оба хотим жить, а не существовать... Чем не повод для танца?
Она колебалась лишь мгновение. Потом вложила свою ладонь в его протянутую руку. Они начали медленно кружиться по небольшому пространству между кроватью и окном. Его рука, лежащая на её талии, была удивительно легкой – словно он боялся причинить боль прикосновением. От его пиджака пахло дорогим одеколоном и почему-то – полынью.
– Знаете, – тихо сказал он, – я ведь никогда не умел танцевать. Всё некогда было научиться...
– А сейчас?
– А сейчас... – он на мгновение прикрыл глаза, – сейчас я понял, что главное – не движения. Главное – чувствовать музыку. И момент...
Дождь за окном усилился, превращая их импровизированный танец в подобие сцены из старого фильма. Капли стекали по стеклу, создавая причудливые узоры, а в комнате словно сгустилось что-то невидимое, но почти осязаемое – как предчувствие чего-то неизбежного.
– Расскажите о себе, – вдруг попросила она. – О настоящем себе. Не о том, что пишут в газетах и говорят по телевизору.
Он помолчал, продолжая вести её в танце.
– Знаете, в детстве я мечтал стать астрономом, – наконец начал он. – У нас был старенький телескоп, отцовский. Каждую ясную ночь я забирался на крышу сарая и смотрел на звезды. Мечтал открыть новую галактику, – он усмехнулся. – А потом отец умер, нужно было помогать матери, и я выбрал что-то "серьезное". Финансы, экономика... Карьера пошла в гору, только вот на звезды смотреть стало некогда.
– А телескоп? – она подняла голову, встречаясь с ним взглядом.
– Продал. Нужны были деньги на учебники, – он прикрыл глаза. – Знаете, что самое забавное? Несколько лет назад я чуть не купил новый. Увидел в магазине – профессиональный, с автонаведением... Но подумал – несерьезно как-то. В моем положении, с моей репутацией...
– И не купили?
– Нет, – он покачал головой. – Решил, что успею потом. Когда выйду на пенсию, когда будет больше времени... Вечное "потом", которое никогда не наступает.
Они продолжали медленно кружиться, и Валентина вдруг поймала себя на мысли, что чувствует себя удивительно правильно. Здесь, сейчас, в объятиях этого странного человека, под шум дождя за окном...
– А вы? – его голос вывел её из задумчивости. – О чем вы мечтали в детстве?
– Я... – она запнулась. – Я хотела открыть библиотеку. Не обычную, а особенную. Чтобы там были уютные кресла, живые цветы на подоконниках, чтобы можно было читать, глядя на закат...
– И что помешало?
– Жизнь, – она вздохнула. – Замужество, карьера, быт... Знаете, как это бывает – сначала откладываешь мечту на потом, потом привыкаешь жить без неё, а потом...
– А потом понимаешь, что сам убил свою мечту, – закончил он за неё. – И что самое страшное – сделал это добровольно.
Она кивнула, чувствуя, как к горлу подступают слезы. Странно – она столько плакала последние месяцы, но те слезы были горькими, злыми. А сейчас... сейчас было просто грустно. По всем несбывшимся мечтам, по упущенным возможностям, по...
– Не надо, – он мягко коснулся её щеки, стирая набежавшую слезинку. – Знаете что? Никогда не поздно начать жить. Даже если осталось совсем немного времени. Даже если...
Он не договорил – его вдруг повело в сторону, и ей пришлось крепче обхватить его за талию, чтобы удержать.
– Простите, – выдохнул он. – Голова закружилась...
– Вам нужно прилечь, – она помогла ему добраться до кровати. – Я позову врача.
– Не надо, – он удержал её за руку. – Просто... посидите со мной немного. Пожалуйста.
Она молча села рядом. За окном постепенно темнело, дождь превратился в легкую морось. Где-то вдалеке играла музыка – видимо, на танцплощадке начинался вечерний концерт.
– Знаете, что я понял? – его голос звучал всё тише. – Вы правы. О времени... О чувствах... Обо всем. Я всю жизнь боялся жить по-настоящему. Думал – успею потом. Когда закончу проект... Когда заработаю достаточно... Когда выйду на пенсию... А теперь...
– А теперь вы можете просто быть. Здесь и сейчас, – она осторожно провела рукой по его волосам. – Без планов. Без страха. Без сожалений.
– С вами это кажется возможным, – он прикрыл глаза. – Даже если...
– Никаких "если", – она прижала палец к его губам. – Только "сейчас".
***
Следующие несколько дней слились для неё в какой-то удивительный, почти сказочный сон. Они проводили вместе каждую свободную минуту. Гуляли по парку, когда ему становилось лучше. Сидели на террасе, глядя на горы. Говорили обо всем на свете – о книгах, о звездах, о мечтах...
Он рассказал ей о своей работе – о том, как пытался создать финансовую модель, которая помогла бы маленьким предприятиям выживать в кризис. О том, как его идеи сначала считали утопией, а потом присудили премию. О том, как в разгар успеха узнал диагноз...
Она поведала ему о своих студентах, о забавных случаях на лекциях, о том, как однажды целая группа пришла на экзамен в костюмах литературных героев. О том, как любит свою работу, но всегда чувствовала, что чего-то не хватает...
Когда боль становилась невыносимой, она просто держала его за руку, пока не отпускало. Он никогда не жаловался, только сжимал её пальцы чуть сильнее. А она говорила – о чем угодно, лишь бы отвлечь его. О своем детстве в маленьком приморском городке. О первой любви, о школьных проказах, о мечтах, в которых никогда никому не признавалась.
Однажды она принесла шахматы, и они начали играть. Он оказался блестящим стратегом, она – непредсказуемым тактиком. Их партии могли длиться часами, прерываясь только на процедуры и приём лекарств.
– Знаешь, что самое удивительное? – сказал он как-то во время очередной партии. – Я впервые в жизни не думаю о будущем. Совсем. Как будто его нет...
– И как ощущения? – она передвинула ферзя.
– Странно, – он задумчиво посмотрел на доску. – Но... правильно. Словно всю жизнь носил тяжелый рюкзак, а теперь наконец снял его. И можно просто... быть.
В другой раз они сидели на террасе, когда начался дождь. Теплый, летний, похожий на благословение.
– Давай останемся, – предложил он, видя, что она собирается уходить. – Когда еще удастся вот так... под дождем?
Они просидели там больше часа. Промокли до нитки, но были абсолютно счастливы. Он рассказывал ей о созвездиях – оказывается, несмотря на проданный телескоп, он помнил расположение каждой значимой звезды. О том, как однажды чуть не уехал работать в обсерваторию, но испугался осуждения коллег...
– А теперь понимаю – надо было ехать, – он улыбнулся, стряхивая капли с волос. – Надо было делать все, что хотелось. Не оглядываться на чужое мнение, не бояться показаться странным...
– Зато теперь ты знаешь это наверняка, – она сжала его руку. – Многие проживают целую жизнь и так и не понимают.
Однажды утром она застала его сидящим за письменным столом. Перед ним лежала стопка исписанных листов.
– Что это? – спросила она, ставя на стол принесенный кофе.
– Дневник, – он смущенно улыбнулся. – Знаешь, я вдруг подумал – хочу оставить что-то после себя. Не только финансовые модели и научные статьи... Что-то настоящее. О жизни. О любви. О том, как важно не бояться чувствовать.
– Можно? – она потянулась к листам.
– Нет, – он мягко накрыл её руку своей. – Потом. Когда меня не станет. Это... письмо в будущее. Моё последнее признание.
Она хотела возразить, сказать, что ещё рано думать о таком, но осеклась, увидев его взгляд. В нем была такая спокойная уверенность, такое принятие неизбежного, что слова застряли в горле.
А через неделю ему стало хуже. Он старался не подавать виду, но она замечала всё: и испарину на лбу, и подрагивающие руки, и то, как осторожно он стал двигаться. Врачи настаивали на переводе в больницу, но он отказывался.
– Хочу досмотреть наш последний закат, – сказал он однажды вечером.
– Не последний, – она покачала головой. – Просто закат. Один из многих...
– Валя, – он впервые назвал её так. – Мы оба знаем правду. Осталось несколько дней, максимум – неделя. И знаешь что? Я благодарен судьбе за каждый из них. За каждый момент с тобой.
Она молчала, глядя на горы. Слезы жгли глаза, но она не позволяла им пролиться. Только не сейчас. Только не при нем.
– У меня есть для тебя кое-что, – он достал из кармана два конверта. – Откроешь, когда будешь дома.
– Что это?
– В одном – письмо. В другом – кое-какие документы. Не спорь, – он поднял руку, видя, что она хочет возразить. – Мне они уже не понадобятся, а тебе пригодятся. Открой ту библиотеку, о которой мечтала. Или съезди в Париж – ты говорила, что никогда там не была. Просто... живи. За нас обоих.
Она знала, что он готовится к прощанию. И он знал, что она это знает. Но оба делали вид, что верят в эту маленькую ложь во спасение – что впереди ещё есть время.
– Спасибо тебе, – он взял её за руку. – За этот месяц. За то, что научила меня жить по-настоящему. Хоть и так поздно.
– Никогда не поздно, – она сжала его пальцы. – Слышишь? Никогда не поздно для любви.
Они стояли, держась за руки, пока последний луч солнца не соскользнул с вершины дальней горы. Потом он наклонился и легко коснулся губами её лба – впервые за весь месяц.
– Прощай, моя хорошая, – прошептал он. – И... не плачь по мне слишком долго. Обещай, что будешь жить. По-настоящему, как учила меня.
– Но...
– Обещай, – в его голосе вдруг зазвучала сталь.
– Обещаю, – выдохнула она.
– А теперь иди, – он мягко подтолкнул её к двери. – Пожалуйста. Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент. Не то, что будет потом. Только это – закат, горы и нашу любовь.
Она медленно пошла к выходу с террасы, чувствуя, как каждый шаг отдается болью в сердце. У двери обернулась – он стоял, опершись на перила, и смотрел ей вслед. Его фигура чётко вырисовывалась на фоне угасающего неба, словно фотография, которая навсегда останется в памяти.
– Я люблю тебя, – сказала она одними губами.
– И я тебя, – так же беззвучно ответил он.
Это был последний раз, когда она видела его живым.
***
Дома она не сразу решилась открыть конверты. Прошла неделя, прежде чем она нашла в себе силы это сделать. В первом была внушительная пачка документов – банковские выписки, доверенности, завещание. Во втором – письмо и потрепанная тетрадь в кожаном переплете.
"Дорогая Валентина, Когда ты будешь читать эти строки, я уже буду там, где нет ни боли, ни страха, ни сожалений. Только не плачь – я ухожу счастливым человеком. Ты подарила мне то, о чем я даже не смел мечтать – настоящую любовь. Пусть короткую, как вспышка падающей звезды, но такую яркую, что она осветила весь мой путь к финалу.
Знаешь, я всю жизнь считал себя успешным человеком. У меня была карьера, деньги, уважение коллег. Но только встретив тебя, я понял, насколько бедной была моя жизнь. Я существовал, но не жил. Дышал, но не чувствовал. Смотрел, но не видел.
Ты научила меня замечать детали – как меняется цвет гор на закате, как пахнет воздух перед дождем, как звучит тишина вдвоем. Ты показала мне, что любовь – это не слабость, а сила. Что страх можно превратить в крылья. Что даже умирая, можно быть абсолютно живым.
Я знаю, ты не простишь мне того, что я не позволил тебе быть рядом в последние дни. Но я хотел, чтобы ты запомнила меня таким, каким я был в тот последний вечер – живым, способным улыбаться и говорить о любви.
В тетради – мой дневник. Я писал его каждый вечер, после наших встреч. Там всё – мои мысли, чувства, наши разговоры... Может быть, когда-нибудь эти записи помогут кому-то понять то, что понял я благодаря тебе: никогда не поздно начать жить. Никогда не поздно полюбить. Никогда не поздно быть счастливым.
Что касается документов – пожалуйста, не спорь. Я завещал тебе всё, что у меня есть. Открой ту библиотеку, о которой мечтала. Сделай её особенной – с большими окнами на запад, чтобы можно было читать, глядя на закат. С уютными креслами и живыми цветами на подоконниках. С детским уголком, где будут книги о звездах и далеких галактиках...
А ещё – путешествуй. Смотри на мир широко открытыми глазами. Не бойся чувствовать, не бойся жить, не бойся любить. Ведь в конце концов важны не годы, которые мы прожили, а моменты, которые сделали нас по-настоящему живыми.
И помни – любовь никогда не поздно. Даже если она первая. Даже если последняя. Твой Павел"
Она не плакала, читая письмо. Слезы пришли позже, когда она открыла дневник и увидела первую запись:
"День первый. Сегодня я встретил женщину, которая плакала на скамейке. Я дал ей свой платок, и вдруг понял – впервые за долгое время мне захотелось жить. Просто чтобы увидеть, как она улыбнется..."
***
Год спустя в небольшом курортном городке открылась необычная библиотека. На вывеске было написано: "Читальня на закате". Внутри всё было не так, как в обычных библиотеках – уютные кресла вместо стандартных стульев, живые цветы на подоконниках, и главное – огромные окна, выходящие на запад, чтобы читатели могли наблюдать закат, не отрываясь от книг.
В детском отделе был специальный уголок с книгами об астрономии. Там же стоял небольшой, но профессиональный телескоп. По вечерам дети собирались вокруг него, и библиотекарь – красивая женщина с легкой сединой в темных волосах – рассказывала им о созвездиях и далеких галактиках.
А в главном зале висела картина – горы на закате, написанные в акварельной технике. Если приглядеться, можно было различить две фигуры на террасе – мужскую и женскую. Они стояли, держась за руки, и смотрели на заходящее солнце.
Когда посетители спрашивали хозяйку библиотеки об этой картине, она только улыбалась и говорила:
– Это история о том, что для любви не существует "слишком поздно". Даже если она первая. Даже если последняя.
А по вечерам, когда библиотека закрывалась, она поднималась на небольшую террасу, специально построенную на крыше здания. Там стояли два кресла – одно всегда пустовало. И каждый вечер она доставала потрепанный томик Брэдбери, открывала его на странице, заложенной белоснежным накрахмаленным платком с вышитыми инициалами "П.П.", и читала вслух:
"Вино из одуванчиков... Самые эти слова – точно лето на языке. Вино из одуванчиков – пойманное и закупоренное в бутылки лето..."
И каждый раз ей казалось, что где-то рядом, в соседнем кресле, сидит он – улыбается своей загадочной улыбкой и слушает, как она читает его любимые строки. А над горами догорает закат – точно такой же, как тот, их последний, навсегда застывший в янтаре памяти.