Глава 13
– Эллина Родионовна, привезли критических больных, – с этого начинается моё следующее утро в отделении неотложной помощи. Ну, а чего я хотела? Тишины и покоя? С такими желаниями нужно было патологоанатомом становиться: там срочных ситуаций не случается. Ну, разве что руководство требует как можно быстрее установить причину смерти.
– Что здесь? – подбегаю к «Скорой помощи» и, прежде чем пациента вынесут, забираюсь внутрь. В нос ударяет резкий запах чего-то горелого. Хотя почему «чего-то»? Мне сразу же становится понятно, в чём причина.
– Василий Мясников, 33 года. Глубокие ожоги лица, шеи и груди, – сообщает фельдшер. – Без сознания. Давление 90 на 75, интубирован на месте.
– Горел жилой дом? – спрашивает Елена Севастьянова.
– Нет, пожар на складе.
Сразу же за первой «Скорой» прибывает вторая. Я провожу сортировку. Администратор попутно мне сообщает, что сгоревший склад был большой, пострадало семнадцать человек. Всех, конечно, наша клиника принять не сможет.
– Андрей Столовников, 22 года, надышался дымом и упал, – рассказывают про следующего больного. – Вывих колена, давление 132 на 80, жалобы на боль в животе.
– В ступне пульс хороший, таз стабилен, – оценивает состояние пациента доктор Звягинцев.
– А где критический, о котором мне сообщили? – спрашиваю врача из «неотложки».
– В следующей машине. Её долго не могли вытащить, – и он быстро уходит, помогая везти раненого.
Не проходит и пары минут, как я заслушиваю доклад об ещё одном пациенте.
– Парень, 25 лет, Всеволод Борода, перелом грудины и таза, был извлечён из-под завалов.
– Борода? – спрашиваю удивлённо. За всю жизнь я познакомилась только с одним человеком с такой фамилией. Смотрю в лицо пациента. Он в сознании, голова жёстко зафиксирована.
– Скажите, Всеволод…
– Можно просто Сева, – перебивает он с вымученной улыбкой. Замечаю про себя, что парень, хотя и чумазый и с пятнами крови на лице, но довольно симпатичный, а ещё он ужасно напоминает мне одного человека.
– Сева, скажите, а вы, случайно…
– Да, – моргает он, поскольку кивнуть в знак согласия не получается. – Полковник МЧС Алексей Кондратьевич Борода – мой отец.
Только теперь замечаю, что действительно, молодой человек одет в форму пожарного. Просто с него стянули куртку, а брюки порваны в нескольких местах. Да и обувь отсутствует, – сняли, видимо чтобы не мешала.
Быстро перевозим раненого в палату. Берём у него кровь. Когда снимаем воротник, Сева вроде как пытается осмотреться. Приходится ему сказать, чтобы не мешал и не двигался. Я понимаю, что не только любопытство им движет, а скорее боль. Молодой пожарный просто старается вида не подавать.
– Давление 80, – говорит Зоя Филатова.
– Пневмоторакс, переломы рёбер, – констатирует после рентгена, который делаем практически сразу же, доктор Осухова. – Необходима интубация.
– Пульс 78.
– За дело. Скальпель, – распоряжаюсь. Сейчас самое главное убрать скопление воздуха в плевральной области.
– Я только хотел сказать… – начинает Сева, но его никто не слушает. Бригада слишком занята. Так проходит несколько секунд, и я ощущаю, что всё-таки невежливо игнорировать пациента.
– Как ты? – задаю спрашиваю пострадавшего. В таком состоянии, как у него, важно поддерживать контакт, чтобы не отключился.
– Бывало и лучше, – слабым голосом отвечает пожарный.
– У тебя сажа в обеих ноздрях, нам надо обеспечить вентиляцию лёгких, – говорю ему.
– Хотите заткнуть мне рот, засуну туда трубку? – слабо усмехается Сева. Нравятся мне такие бравые ребята! Сам в тяжёлом состоянии, но пытается не только шутить, а ещё и производить приятное впечатление. Больше того, даже чуточку заигрывать. Только что заметила, с каким чисто мужским интересом он посмотрел на Зою Филатову, когда та отошла в сторону. Причём взгляд был направлен на её нижнюю часть. Ах, мужчины! Даже на краю гибели остаются верны инстинкту размножения.
– Тебе будет легче дышать, – отвечаю на вопрос пожарного.
– Сначала я… хочу поговорить с отцом. Позвоните ему… пожалуйста.
Я достаю телефон, разблокирую его и протягиваю Филатовой:
– Зоя, отыщи номер полковника Бороды. Сообщи, что у нас его сын, и что он хочет с ним пообщаться.
– Хорошо. Делаю надрез в пятом межрёберном пространстве, – сообщает доктор Осухова.
Я делаю УЗИ. Замечаю жидкость в ободочной кишке. Сообщаю Севе, что ему нужна операция.
– Но как же… поговорить?
– Ладно, – киваю и беру кислородную маску, надеваю на лицо парня. – Но как только поговоришь с отцом, я тебя интубирую.
Против этого Сева не возражает. Как человек, знающий, что такое приказ, он понимает обстановку.
– Нам нужна помощь, – из соседней смотровой заглядывает Катя Скворцова.
– Да, уже иду, – отзываюсь и забираю с собой ординатора Великанову. Пока длится разбирательство, вызванное смертью Леонида Синцова, я забрала Ольгу у доктора Володарского, сделав своей помощницей. Так будет всем спокойнее, особенно ей самой.
Когда захожу в помещение по соседству, то одного взгляда на пациента достаточно, чтобы сделать неутешительный вывод: едва ли он выживет.
– Обширные ожоги на фоне гипоксии, – сообщает доктор Севастьянова. – Необходима эскаротомия.
– Готовьте скальпели нам обоим, – отвечаю сообщаю бригаде. – начинаем иссечение некротической ткани в области грудной клетки.
– Давление 70 на 52, – говорит старшая медсестра.
– Рафаэль, проверь эндотрахеальную трубку. Нужна реинтубация, – отдаю распоряжение ординатору Креспо.
– Готова? – смотрю на Севастьянову.
– Всегда готова, – отвечает она.
– От подмышек вниз вплоть до десятого ребра, – комментирую свои действия. – Так, теперь он должен дышать, – замечаю после того, как закончили.
– Нет, – сообщает Скворцова. – Кислород падает.
– А где катетер 18? – задаёт вопрос Рафаэль.
– Что? – смотрю на него.
– Здесь колотая рана, лёгкое напряжено, – замечает испанец.
– Гемостат и викрил четыре-ноль, – быстро говорит доктор Севастьянова.
– Пульс лучше, кислород тоже, – сообщает медсестра после процедуры.
– Молодец Креспо, – хвалю испанца.
Меня опять зовут в другую палату. Забираю Великанову и иду туда. На вопрос «Что здесь?» узнаю:
– Боковой вывих коленной чашечки на фоне слабой одышки. Возможно, из-за дыма, – докладывает Надя Шварц. Нам ничего не оставалось, как дать ей пациента, поскольку все остальные из-за наплыва пострадавших оказались заняты.
– Как он? – парень, лежащий на столе, показывает взглядом на ту дверь, откуда мы с Ольгой пришли.
– Не мог дышать из-за сильного ожога, – отвечаю. – После интубации стало лучше. Это ваш коллега?
– Да, работаем вместе. У него семнадцать лет стажа, а у меня всего восемь месяцев.
– Сейчас тебе будет больно, – предупреждаю парня. – Придётся дёрнуть за ногу, чтобы вправить колено.
– Зафиксируй бедро, – говорю Ольге. Потом смотрю на пациента. – Приготовься.
– Мы заканчивали смену, уже почти всё собрали. Я думал, что Михаил Романович обогнал меня. А потом он вдруг упал.
– Раз, два… три! – тяну и одновременно подкручиваю ногу. Парень кричит громко, но стиснув зубы, чтобы на напугать своим воплем всю клинику. Потом, когда всё закончено, смотрит на меня, вытаращив глаза. В них я вижу два чувства: ненависть и признательность. Так бывает, когда сделаешь человеку что-то такое, заставляющее увидеть звёзды ярким солнечным днём от невыносимой боли. Но сразу после этого приходит облегчение. Вот и борются в человеке разные желания: врезать и поблагодарить.
Накладываем фиксирующую повязку.
– Долго я так пробуду? – интересуется пациент.
– Вывих сопровождается разрывом связок, – поясняет ординатор Великанова.
– Но они же срастаются?
– Даже после операции возможна нестабильность, – говорит Ольга.
Парень смотрит на нас тревожно.
– Я мечтал об этой работе с детства, – признаётся.
– А чем вы там занимались, на этом складе? – спрашиваю из любопытства.
– Мы восстанавливаем раритетные автомобили. Владельцы компании – двое мужчин, энтузиасты этого дела. Только недавно смогли купить помещение бывшего склада, чтобы сделать там полноценную мастерскую. Раньше всё возились в гаражах, но там жутко неудобно. Коллектив собрался очень хороший.
– Так что же произошло?
– Газовый баллон взорвался. Ну, а потом загорелось всё: мало, топливо… да много чего.
Пациент глубоко вздохнул.
– Существуют искусственные связки, – замечает Великанова, чтобы его успокоить. – В худшем случае потребуется замена коленного сустава.
– Михаил Романович говорит, что надо следовать за мечтой. Я с детства любил возиться с машинами. Что бывает, если не можешь делать то, что тебе нравится больше всего? – спрашивает пострадавший.
– Пульс хороший, пациент стабилен. Следи за его дыханием, – назначаю медсестре и забираю Великанову с собой. У меня нет ответа на его философский, в общем-то вопрос. Каждый сам для себя решает, чем заниматься.
Оставляем парня, выходим и сразу же натыкаемся на полковника Бороду. Встревоженный, Алексей Кондратьевич коротко здоровается и спрашивает про сына:
– Как он?
– В сознании, – отвечаю ему и спешу проводить. Ольга неотступно следует за мной.
Заходим.
– Сынок? Как ты? – спрашивает полковник, подойдя к сыну. Я вижу, как Алексей Кондратьевич бледнеет, когда смотрит на Севу. Да, зрелище тяжёлое: никакой родитель и никогда не хотел бы увидеть своего ребёнка, лежащего почти без одежды на операционном столе, в крови и копоти, с трубками и проводами.
– Привет, папа, – говорит Сева, слабо улыбаясь.
– Господи… – вырывается у отца. – Как это произошло?
Состояние парня ухудшается.
– Обрушилась крыша, – рассказываю я. – У вашего сына переломы рёбер, пневмоторакс, кишечное кровотечение, переломы костей таза. Ему необходима срочная операция.
– Хорошо… кота успел накормить, – старается улыбнуться. – Пап, ты уж его не забывай.
– Сатурация падает. Пульс 87, – сообщает медсестра.
– Разве в таких случаях не надо интубировать? – проявляет полковник познания в медицине.
– Вас ждали, – отвечаю.
– Я хотел… сказать… – произносит с трудом Сева.
– Сынок, всё будет хорошо, – Алексей Кондратьевич проводит ладонью по покрытой сажей щеке своего ребёнка. И я понимаю, что здесь и сейчас не полковник и лейтенант общаются, не двое взрослых мужчин, а папа и мальчик, его сынишка, который попал в беду. У меня ком в горле, но я держусь, кусая губы. Нельзя расклеиваться.
Сева теряет сознание, кардиомонитор начинает истерить.
– Сынок! Сынок, очнись! – Алексей Кондратьевич пытается привести его в чувство, берёт за голову и легонько трясёт, но ничего не происходит.
Я назначаю несколько препаратов, слышу, что у пациента продолжает падать давление. Это значит – кровотечение усиливается.
– Сатурация 70%, нужен кислород.
– Пожалуйста, доктор, – полковник Борода делает шаг назад, смотрит на меня. Вижу, что его глаза увлажнились. – Спасите моего сына.
Киваю и приступаю к интубации. Делать это трудно: гортань сильно отекла, и трубка не проходит.
– Давление 108 на 68.
У меня от напряжения немного трясутся руки.
– Элли, может, трубка великовата? Давайте дам поменьше, – предлагает доктор Осухова.
– Сатурация 83%.
– Так… перстневидный хрящ… – комментирую свои действия.
– 81%.
– Вижу связки.
– 78%.
– Готово! – произношу с облегчением. – Кислород!
– Сатурация растёт. Давление 120, – комментирует медсестра.
– Подключайте искусственную вентиляцию лёгких, – даю команду.
– Эллина Родионовна!
Хватаю Великанову, спешим в палату к Михаилу Романовичу.
– Что случилось?
– Наверное, сердце задето, – предполагает доктор Севастьянова.
– Пульс пропал!
– Начинаем массаж сердца, – решаю тут же. – Набор для торакотомии доктору Великановой.
– Вы серьёзно? – испуганно смотрит на меня ординатор.
– Да, ты это заслужила, – отвечаю ей.
– Скальпель, ножницы, – тут же включается Ольга. – Так… расширитель рёбер.
– Разрез в перикарде, – комментирует Севастьянова. Тот факт, что я поручила ординатору эту сложную процедуру, Елена никак не оценивает. Это и понятно: совсем недавно она сама проходила обучение в нашем отделении. Потому и знает прекрасно, что стать врачом можно только через опыт. И чем его больше, тем лучше.
– Ближе к передней стенке, – подсказываю Великановой. – Или заденешь грудо-брюшной нерв. Помнишь, где он проходит?
Великанова коротко кивает.
– Артериальный катетер. Четыре единицы крови, – говорит Елена медсестре.
– Желудочек начинает наполняться, – замечаю вслух. Но тут же замечаю, что это не особо помогает. – Кровь не поступает.
– Где же он её теряет? – продолжает искать доктор Севастьянова.
– Губку и отсос, – говорит Ольга.
– Пережми сосуды, – подсказываю ей.
– Остановка сердца, – докладывает медсестра.
– Дефибриллятор. Разряд 30, – решает Великанова.
Мы с коллегой согласны.
– Руки! – командует ординатор, прежде чем нажать на кнопку. Следует удар электрическим током – электроды приложены к сердечной мышце.
– Без изменений, – слышим сразу после этого. На кардиомониторе ползёт прямая линия.
– Разряд! – снова пытается Великанова.
– Фибрилляция. Асистолия, – слышим от медсестры.
Ординатор предлагает ввести ещё один препарат, но я качаю головой, и доктор Севастьянова со мной согласна.
– Прекращаем, – говорю спокойно. Вижу, как лицо Ольги опечалилось. Потому сразу же говорю, что она всё сделала правильно. – С такими обширными ожогами выживаемость – это крайне редкий случай, – стараюсь ободрить младшую коллегу.
Успеваем только перчатки снять и одноразовые халаты, как нас срочно зовёт к себе Надя Шварц – её пациент стал задыхаться и потерял сознание.
– Что случилось? – спрашиваю, быстро входя.
– Кислород упал, он отключился, – немного испуганно сообщает студентка. – Он не дышит. Я ставила маску, не помогла.
– Так, будем интубировать, – принимаю решение. Показываю Великановой, чтобы она этим занялась. Знаю, ординатор ещё не отошла от предыдущего пациента, но дело не терпит отлагательств. У нас тут всё слишком быстро, некогда рассуждать.
Ольга пытается ввести трубку, но у парня отёк гортани.
– Кислород 72%, – говорит Надя.
Ординатор несколько секунд думает. Потом говорит ей:
– Ладно. Скальпель и стилет номер пять.
– Что? – изумляется Шварц и вопросительно смотрит на меня. Мол, где это видано, чтобы ординаторы самостоятельно интубировали?
– Что слышала! – ворчит Великанова, я же одобрительно киваю: ничего страшного, если под присмотром.
Ольга берёт скальпель, делает надрез.
– Трубку и зажим!
Вскоре она облегчённо произносит:
– Готово!
– Сатурация растёт, – с натянутой улыбкой произносит Шварц.
– Умница, Оля, – хвалю Великанову.
В нашей работе всегда так. Один пациент покидает этот мир, другой решает в нём задержаться на неопределённое время. Выходим, и мне докладывают, что Севу отвезли на хирургический этаж. У него, помимо прочих травм, диагностирован разрыв печени.
– Кто будет оперировать? – спрашиваю.
– Главврач Вежновец сам вызвался, – и мне называют ещё несколько человек. Все – настоящие профи.
– Это хорошо, – киваю.
Возможно, сегодня тот самый день, когда ещё одному пострадавшему будет дарован второй шанс.